Когда Фросинья выехала из Снегуровки вдогонку своему законному мужу, то злая доля покарала ее на станции Дарница. Фашисты бомбили железную дорогу. Раненная осколком, Фросинья с месяц пролежала в больнице, а потом, как назло, простудилась и заболела двусторонним воспалением легких. Начались осложнения, и пробыла Фросинья в больнице долгих восемь месяцев. Выехала из Снегуровки ранней весной, а из больницы вышла зимой.
Семен Федорович в этот день был на совещании в Косополье. Его опять хвалили — за организацию декады по сбору куриного помета. На радостях он выпил с друзьями по сто граммов (больше он никогда в жизни не пил), купил для Меланки подарок и приехал в Сосенку. Еще издали увидел он, что в его хате светится окно. Неужели Меланка? Но как же она открыла дверь? С чувством неизъяснимой тревоги Семен Федорович зашел в хату и обмер… На лавке, как две давние подруги, сидели Фросинья и Христя… Коляда даже пошатнулся, и если б не косяк, то, наверное, упал бы.
— Появились наши-и, — радостно пропела Фросинья и трижды, подчеркнуто для Христины, поцеловала Коляду. — А я ж настрадалась без тебя, а я ж понаплакалась… — И Фросинья действительно заплакала, тоже больше для Христи, чем для собственного удовлетворения.
Христя, не пряча злорадной усмешки, смотрела на Семена Федоровича и на долговязую спутницу его жизни.
— Живите себе любо да мило, — пожелала остолбеневшему Коляде Христина и через огороды побежала к Меланке.
Сначала Коляда хотел немедленно вытурить из хаты свою дражайшую половину, тут же отвезти на станцию, отдать ей все, что у него есть, но, приглядевшись к жене, понял, что это ему не удастся.
— Ты что ж, поиграл мной (это он поиграл ею, о боже праведный!) и удрал? На позор перед людьми меня, безвинную, оставил, на посмешище? Да я тебя, гнида, в перевясло скручу!
— Тише, тише, Фросинья, — умолял Коляда.
— Да я на все село буду кричать, на весь район, как ты мне свет завязал! Я о тебе такого напридумаю, что вмиг за решеткой очутишься!
— Фросинья, прошу тебя, уезжай отсюда, забирай, что хочешь, я тебе помогать буду, только уезжай. — Коляда готов был упасть на колени.
— Куда ты меня прогоняешь? Я ж хату продала и добиралась сюда под бомбами. Да я ж тебя к прокурору! Я и в райком дорогу знаю! Тебя, партейного да захваленного, не помилуют! К Меланке он клинья подбивает, а законная жена пусть по белому свету мается?! Да я той Меланке косы повыдергаю! Да я ее так перед всем селом осрамлю, что и сырая земля ее не примет, суку!
— Не говори о ней так! — хрипел Коляда.
— Может, мне ее барышней величать?
Не помня себя, Коляда схватил Фросинью за плечи и толкнул изо всех сил. Она упала, ударившись о лавку, и закричала смертным криком:
— Спасите-е-е, убива-а-ет!
Коляда зажал ей рот рукой, но она вырвалась, схватила со стола нож и зашипела:
— Зарежусь… Зарежусь или повешусь!..
Коляда вырвал у нее нож, подал воды и, униженный, растоптанный, тяжело сел на лавку.
Фросинья долго плакала в углу:
— Так вот как ты меня за любовь благодаришь… Я тебя полюбила первого в своей жизни… и не отдам никому… А бросишь — повешусь…
И Семен Коляда сдался…
Приезд Фросиньи и ночная баталия в хате Коляды долго были на языках сосенских молодиц. Но всему приходит конец, да и не столь злобивы сердца людские. Скандал понемногу начал забываться, и заметно расшатанный авторитет Семена Федоровича опять стал крепнуть. Только встречаясь с Меланкой, он улавливал ее скептическую усмешку.
Фросинья пошла работать. Районная газета писала, что жена председателя сельсовета села Сосенка ежедневно трудится в поле, и призывала, чтобы жены руководителей и сельского актива брали пример с Фросиньи Коляды.
Данила Выгон, поняв, что он перед Колядой фигура очень маленькая, попросил в райкоме, чтобы его освободили от временного исполнения обязанностей председателя колхоза. Просьбу Данилы уважили и на его место избрали, конечно, Семена Федоровича Коляду.
Но теперь это уже был не тот Коляда, который когда-то ходил по хатам колхозников, говорил искренние слова, умел пошутить, спеть за столом песню. Семен Федорович, сам не замечая того, стал молчаливым и злым. Он завидовал чужому, пусть маленькому, счастью, не любил, когда люди смеялись. Почему они счастливы, а он должен жить с ненавистной, старой и злой женой?
Фросинья подружилась с Христиной и доверяла ей все свои тайны:
— Поверь, Христя, уже с самого рождества спит отдельно, будто в хате и нет его.
— Может, ходит к кому?
— Нет, я узнала бы, он у меня трусливый… Всего боится. А я еще не старая, мне тоже ласки хочется… До тридцати девяти лет, ей-богу, непорочной была…
— Такая наша доля женская, — запечалилась Христя. — И я замуж вышла б… Хотя бы инвалид какой нашелся. Годы-то летят…
— Если будешь сидеть сложа руки, так и состаришься. Само счастье, Христина, в руки не идет… Здесь нет, так махни по соседним селам. Ты же славненькая…
Горемычный Леонтий Горобец, нынешний бухгалтер сосенского колхоза, до сих пор не знает, что именно тогда и решилась его судьба…
