Добрый седой дедок, позевывая, высунулся из окошка и посмотрел на Васька:
— До Винницы? Скажем, скажем, усе скажем… Два? Бери простые, нечего к плацкартам привыкать, — громыхнул компостером и подал два билета.
Прекрасно ехать в плацкартном или общем вагоне. Чай горячий подают. Столько можно увидеть людей, столько услышать интересных разговоров!
В этих веселых вагонах едут люди с не очень набитыми кошельками, к вагонам-ресторанам на ходу не пробираются, едят взятое из дому, на остановках выскакивают с чайниками и бутылками за водой. Знакомятся в вагонах быстро, общий язык находят сразу: час-другой — и будто сто лет знают друг друга.
— Я где-то видел вас, но не помню где.
— И я вас видела… Вы, случайно, не Мартына Самовяза сыночек?
— Нет.
— А так вроде Мартына, даже и бородавка на ухе…
— Продала, глупая, хату, выписалась из колхоза и поехала к дочке… Вожу тех детей, как щенят, на ремешках да в кухне до ночи топчусь, а они на курорты, а они на воды… И благодарности никакой.
— Такие дети пошли…
— Спала на кухне, газ мне печенки разъедает. Плачу… Дома ж я была себе хозяйкой, в почете ходила. В воскресенье наряжусь да в клуб, как кукла из коробочки, приду… Теперь еду домой, пока у сестры перебуду…
— Америка, оно конечно, тово… но чтоб совсем, то нет…
— Против нашей силы — дудки! Я вот у сына был, майор он у меня, значит, ракетный. Говорит, батя, работайте себе спокойно, потому что мы…
— Сдала химию на тройку. Нет стипендии. Я — до декана. Говорю, если не разрешите пересдать, так я из этого ансамбля выписываюсь и пусть там поет кто хочет.
— Разрешил?
— Разрешил. Без меня же тот ансамбль и гроша не стоит. Я под Эдиту Пьеху пою, басом…
— Пил, пил, да и допился. Стоит в магазине с утра и просит: «Дай четвертинку». Продавец ему говорит: «До десяти утра не продаем». Подошла я к нему и говорю:
«Грицько, зачем ты пьешь? Бросил бы ты эту водку, женился да костюм купил бы и зубы вставил пластмассовые».
А он мне отвечает:
«Мамаша, здоровье дороже…»
— Ворует! И не говорите мне.
— Дачу поставил каменную, машину купил…
— Ворует…
— Жена и за холодную воду не берется…
— Ворует…
— А сам так выглядит, будто его только что на фабрике сделали.
— Ворует.
— Пошла с ним раза два в кино, а на третий он мне говорит: будь моей… А я ж и фамилии его не знаю.
— А потом что?
— Говорю: не-е…
— А потом что?
— Повел в ресторан… Назаказывал всего — полный карман троячек скомканных.
— А потом что?
— Выпил несколько рюмок и за колени начал меня…
— А потом что?
— Я его как турнула…
— А потом что?
— Всё.
В вагоне было много свободных мест, и Васько с Лесей удобно устроились возле окна… Сидели друг против друга, положив руки на столик, и смотрели, как проплывали в вечерних сумерках поля, далекие села, полустанки и полосатые шлагбаумы.
На какой-то станции в их купе вошла бабуся с внучкой — курносенькой, смуглой девушкой. Васько пересел к Лесе. Бабка угостила их пирожками с маком и яблоками, постелила старенькое пальтецо, перекрестилась и улеглась отдыхать. Внучка тоже собиралась ложиться. Василь опустил ей полку и вышел.
— Это твой жених? — шепотом спросила курносенькая Лесю.
— Нет, мы просто из одного класса… Это мой товарищ.
— А в каком ты классе учишься?
— В девятом, — ответила Леся. — А ты?
— А я в десятом.
— Как тебя звать? Меня — Олеся. Или Лесей, если хочешь.
— А меня Вера… Я бросила свою школу и село… Никогда больше не вернусь туда. Буду жить у бабушки.
— Почему, Вера?
— Так… Нет, тебе я расскажу. — Вера придвинулась к Лесе и зашептала, поглядывая на бабушку: — Я… полюбила одного парня… Мишу, из нашего класса… Мы с ним дружили, пока об этом не узнали его родители. И вот однажды… его мама, — голос Веры задрожал, — выгнала меня из хаты… И в школе рассказала, что я цепляюсь к Михаилу, потому что у них большой сад, пасека и они… богатые. А зачем мне их сад?.. Надо мной начали смеяться…
— А Михаил что?
— Он уже не ходит со мной, — вздохнула Вера.
— И ты переживаешь? Да я б на такого и не посмотрела! Это же шут, а не хлопец! — возмущалась Леся.
— Он красивый…
— Да плюнь ты на него.
— Э, Леся, тебе легко говорить, а я люблю… Если бы ты знала, что это такое…
— Надо быть гордой!
— Я не могу быть гордой, когда вижу его… — Вера вытерла заплаканные глаза и забралась на полку.
Леся представила на месте Веры себя, и ей стало страшно. А что, если и Василь… не любит ее, а только так… Леся тоже всегда думает о нем, ночами, даже на уроках… Нет, он писал ей много раз в записках, что любит, но еще никогда не говорил об этом… А она должна знать, услышать.
Надо подойти к нему и спросить. Где же он?
Леся тихонько идет по коридору. Василь стоит возле окна. Гулко выстукивают колеса. Здесь холодно, тускло светит маленькая лампочка.
— Что ты, Вася, стоишь?
— Я думал, что вы будете ложиться спать…
