Наталка не сомневалась, что именно Платон прислал Васька сюда. Васько, по-взрослому посмотрев на нее, спросил:
— Ты вернешься к нам? Скажи мне правду.
— Вася, ты понимаешь… передай Платону.
— Платон не знает, что я поехал к тебе, — сознался Васько. — Но мы, — так и сказал «мы», — должны знать.
— Так все сложилось. — Наталка не находила слов под требовательным взглядом Василя.
— Скажи правду. А то нам (опять «нам»!) плохо с Платоном. Ему плохо. Так жить… неправильно.
— А почему он сам не приехал? Я должна говорить с ним, а не… Ты, Вася, еще не все понимаешь и…
— Я все понимаю… и хочу… Мы с Лесей хотим, чтобы не было неправды, и вот приехали…
— Вы взяли на себя сложную задачу, — усмехнулась Наталка. — Надо было вам начинать свою… борьбу за правду с чего-то полегче…
— Надо начинать с той неправды, что рядом с тобой. — Это уже не тот Васько, которого когда-то Наталка купала в корыте.
— Я… я не смогу… сейчас вернуться к вам, — с болью, с жалостью промолвила Наталка.
— Это я и хотел услышать. Ты уже никогда не вернешься к нам. — Васько выбежал из комнаты.
Наталка догнала его на крутых ступеньках:
— Вася! Пойми, что… Не говори ему… все может измениться…
— Идем! — взял Лесю за руку Васько.
— Не уезжайте, побудьте, — просила Наталка.
— Наталка, они спешат на поезд, — с упреком напомнила ей мать.
— А ты… ты… я ненавижу тебя! — крикнула матери Наталка.
Она не отпускала Васька, хваталась за полы его пиджака, за руки.
— Не уходи, не уходи.
Давид что-то ей шепнул, и Наталка перестала плакать.
— Передай Платону, — сказал Давид, — что мы приедем с Наталкой, чтобы… поставить все точки над «i»…
Васько и Леся вышли на шоссе, освещенное высокими фонарями. И Лесе казалось, что каждый столб с яркой точкой плафона похож на букву «i».
Известно, что самые лучшие, самые высокие чувства люди высказывают в поэзии, особенно в песнях. И нет ничего удивительного в том, что появилось множество песен о городах и городишках, о больших водных артериях и обыкновенных речушках. Людям хочется опоэтизировать места, где они родились, и географические пункты, где они живут.
Песни слагают не только известные поэты и композиторы, потому что их мало, а населенных пунктов много. Но если, например, есть песня о Житомире, Тирасполе, Гомеле, Туле, Голой Пристани или Пятихатках, то почему не может быть песни о Косополье? Заведующий районным отделом культуры справедливо спрашивал об этом Юхима Снопа.
— Нет текста, — ответил Юхим.
— Напиши.
— Я не умею писать стихи.
— Ты что, неграмотный? Попроси учителя из Телепенек, ведь он написал песню о своем родном передовом селе? Помнишь?
дрожащим голосом запел заведующий райотделом культуры.
Юхиму было не до песен: заболел отец.
Возвратился с Кожухарем и Савкой из области, вошел в хату и слег. Юхим привез врача из Косополья, но старый Сноп даже не допустил его к себе.
— Что у вас болит, Нечипор Иванович?
— Ничего.
И на собрание Сноп не пошел. Лежал в белой сорочке, худой, сивобородый, глухо кашлял. Дождался, пока вернулся Юхим, спросил:
— Ну что, отдали землю?
— Отдали, тату. Шаблей был на собрании… Турчин показывал нам макет, какая будет Сосенка через год-два… Славно.
— А Кожухарь был?
— В президиуме сидел.
— Голосовал?
— Все проголосовали.
— Так и знал… Никому земли не жалко…
— Надо.
— Надо… Возьми-ка, Юхим, ручку да напиши. Слышишь? Юхим знает, что возражать отцу нельзя.
— Что писать?
— «В правление колхоза «Родное поле», — тихо говорит Сноп, — и председателю Гайворону Платону… Андреевичу… Прошу освободить меня с поста бригадира тракторной бригады, потому что бригада вам уже не нужна, а на том клочке земли, что останется в артели, вы справитесь и без меня…»
— Батя…
— Пиши: «…справитесь и без меня». Дай я подпишусь — и отнеси Гайворону. — Взял ручку, долго примерялся и вывел: «Сноп Н.»
Мария прочитала заявление мужа в сенях, встала на пороге, оперлась о косяк и горько заплакала.
К дому подходили Савка Чемерис, Дынька и Перепечка.
— Принимаете гостей?
— Рады будем.
— Кто это там? — спросил Сноп у Юхима. — Кожухарь? Давай мне одежду.
— Нельзя вам вставать, тату.
— Прикрой дверь. Пусть посидят в горнице, а я выйду. — Нечипор Иванович одевался. — Не хочу, чтоб Кожухарь видел меня лежачим. — И Сноп вышел к нежданным гостям.
— Проголосовали? — взглянул на Кожухаря и махнул рукой. — И ты, Савка, руку тянул?
— Я не тово, — кряхтел Чемерис. — Я не очень, значит, тянулся, можно сказать, что и… вот так немножко поднял руку.
— А ты слово говорил? — Сноп остановил взгляд на Кожухаре.
— Говорил. А что мне было делать, когда с шахтами ничего не получается?
— А ты ж обещал, когда мы от Шаблея возвращались, что будешь стоять, как каменная гора. Обещал? — допытывался Сноп.
— Было, — сознался Кожухарь. — Но нам же Шаблей выложил всю, значит, экономику. Не может государство такие деньги тратить, чтобы только тебе угодить… Турчин показал нам, какое наше село будет и город за Выдубом, так я подумал, подумал и сказал, что даю согласие на «Факел».
