— Зачем эти громкие слова, Наталка?
— Я любила тебя, Платон… Но моя любовь оказалась… такой мизерной. — Горько усмехнулась. — Ты…
Надрывался сигнал.
— Иди, Наталка. — Платон подал чемоданчик.
— Платон, ты… ты… пришей пуговицу, а то оторвется…
— Хорошо.
— Можно тебя поцеловать?
— Ветер срывается… Снег будет…
— Не хочешь?..
К ним подбежал запыхавшийся и злой, как черт, таксист.
— Мадам Сокальская, у меня горит план! — Он выхватил из рук Наталки чемодан и, переваливаясь с ноги на ногу, побежал к машине.
— Платон…
— Прощайте, мадам Сокальская. — Платон поднял воротник Наталкиного пальто, на какое-то мгновение задержал руки возле ее подбородка, грустно улыбнулся.
В эту минуту она согласилась бы окаменеть среди этого поля, принять самые страшные муки. Но не было кары. Сигналил таксист, который горел синим пламенем, и ждал ее Давид.
Взлетали над Сосенкой красные ракеты. Гремели взрывы, разлетались скалы и катилось над черными полями эхо. Яростный ветер рвал полы Наталкиного пальто, словно не пускал ее с этого поля. Она остановилась, почувствовав вдруг дурноту и слабость во всем теле, рванула полы, схватившись обеими руками за живот, — оно жило.
Капельки пота выступили на лбу. Еще мгновение — она побежала назад, к ветряку; спотыкалась, падала, опять поднималась и бежала. Он еще не уехал. Он еще там! Быстрее, быстрее!.. Но сна ведь не бежит, она лежит среди поля.
— Платон! Плато-о-он…
Давид подхватил Наталку на руки, крепко прижал к себе и понес…
Как сумасшедший, сигналил таксист. Вздрагивали от толовых громов Выдубецкие высоты, еще спал вечным каменным сном в их недрах уран, и первые снежинки засевали землю белым холодным пухом…
— Просили отец-мать, и мы просим — на хлеб, на соль, на свадьбу, — кланяются Светлана и София хозяевам дома и в сопровождении… дружек идут к другому подворью. Обе невесты в черных синтетических шубках, высоких сапожках, и только по убранным цветами головам, по лентам в косах можно отличить их от подруг. Да еще по глазам, сверкающим счастьем.
Хозяева и хозяйки домов сквозь сдвинутые занавески следят за молодыми: зайдут к ним или минуют? Но девушки не миновали ни единой хаты.
Михей Кожухарь и Ганна тоже смотрят на дорогу в боковое окно. Им видно, как девушки зашли в дом старой бабы Харитины Якимчучки.
Бабушка сидит на теплой лежанке в чисто убранной светелке, возле печи хлопочет проворная толстоногая дочка.
Якимчучка принимает приглашение на свадьбу, широким крестом осеняет молодых, присматривается: вы чьи же? А-а, это ты, Софийка? А это Макара Подогретого дочка? Да счастит вам… «А я своей тоже дождалась, — показывает на дочку. — Она у меня на шахтах семь лет была… Мать, как говорят, одиночка… На Выдубе будет работать, на бу… буране… Зачем же по тем Донбассам ездить, если шахта при доме?»
— К нам идут, — говорит Ганна Михею. — Иди открой дверь, а то ж ее никто с места не сдвинет.
Михей выходит в сени, дверь распахнута.
— Ганя, надо опять звать Дыньку: перекосилась стена. Если еще раза три ахнут на Выдубе динамитом, то придется переезжать в Косопольскую гостиницу, — говорит Михей.
Старенькую хату Кожухарей расшатало долголетием и взрывами. С философским спокойствием смотрит Михей, как оседают стены.
— Ничего, Ганя, до весны выстоит, — успокаивает он жену.
Через каждые два-три дня к Михею приходил с рубанком Дынька и поправлял сенные двери, которые после очередного взрыва перекашивались все больше и больше.
Михей и Ганна поблагодарили молодых за приглашение.
— Пойдешь ты, Ганя, одна, — объявил Кожухарь, проводив девушек.
— Придумаешь еще!
— За один стол со Снопом я не сяду.
— Нашел врага!
— Раз меня выгнали из хаты, я к нему не пойду.
— Но свадьба же будет в клубе, и не Сноп женится… Юхим и Мазур обидятся, — настаивала Ганна.
Молодые расписались в Косопольском загсе и на убранных цветами машинах приехали в Сосенку. Возле клуба, в котором были накрыты столы, их встретили родственники, друзья. Дядька Василь скомандовал своим оркестрантам — и они заиграли гимн. Юхим и Максим, как и полагалось бывшим воинам, замерли возле своих подруг по команде «смирно», притихла толпа.
Сноп и Мазур с женами поднесли молодым хлеб-соль и проводили их в зал. Рюмки были налиты, и Сосенка вместе со строителями «Факела» села за столы.
Не было только на свадьбе Михея Кожухаря. Он стоял возле своего покосившегося дома — одинокий, как журавель.
Была суббота, а Сосенка никак не могла утихомириться: сновали машины, ревели, нагребая плотину, бульдозеры, и содрогалась от взрывов земля. Хата Кожухаря, будто от страха, еще глубже ушла в землю и мелко дребезжала стеклами. Услышав донесшийся от клуба гимн, Кожухарь выпрямился, прижал огромные ладони плотно к туловищу и вспомнил своих друзей, похороненных в братской могиле возле Рясного. Кожухарь глотал слезы.
Поднялся над Русавкой косматый столб дыма, а потом прокатился гром. «Так начинается артподготовка», — вспомнил Михей. Упругая волна опять ударила в хату Кожухаря, подхватила с гребня крыши несколько старых снопов и швырнула куда-то в леваду.
