Медлить нельзя было ни минуты. По дороге могли вновь пойти вражеские автомашины. Выдвинув в обе стороны дозорных, партизаны начали ставить мины. Мерзлая земля с трудом поддавалась саперной лопатке. Минеры пустили в ход ножи. Горячев проверил ямки, выкопанные на дороге в шахматном порядке, стал снаряжать мины. Потом деревянные ящики присыпали землей, примяли ее ладонями, сверху припорошили снегом и замели хвойной веткой. Никитин ножом сделал на придорожной сосне затес-метку, и партизаны двинулись в обратный путь.
Поздно ночью обе группы минеров вернулись на базу. Евдокия Степановна подбросила в печку сухих дров. Из большой кастрюли на плите вкусно запахло мясной лапшой. Проголодавшиеся партизаны уселись вокруг стола тесным кружком. Фомичев принимал от Евдокии Степановны миски с лапшой, ставил их на стол. Считал громко, с шутливой строгостью:
— Раз, два, три… По две миски не брать. Заявки на добавку подавать мне, в письменном виде.
Орлов принял шутку:
— Ого, из молодых, да ранний! Но если у тебя талант, валяй поваренком. Только на раздаче чая. А все прочее — тут хозяйка Евдокия Степановна.
— Да я в начальники и не рвусь, — серьезно сказал Фомичев. — Я только советником буду: кому добавку дать, а кому — «придите, товарищ, завтра!».
Партизаны и Евдокия Степановна улыбнулись. А Фомичев, изогнувшись и взмахнув воображаемым полотенцем, почтительно поставил миску перед Орловым:
— Извольте кушать, Павел Сергеевич!
Горячев и Проскунин, сидевшие напротив, переглянулись. Во взгляде одобрение. Комиссар и командир ценили шутку, особенно теперь. В землянке, затерянной в лесу, такие веселые люди, как Фомичев, — сущий клад. Молодой, красивый, Фомичев был шутник и подковыра. Там, где он, хмурых лиц не бывает. Демобилизовавшись из армии перед самой войной, он охотно пошел в партизаны. С первых дней его полюбили в отряде за воинскую выучку и за легкий нрав. О его хитрости и смекалке в бою партизаны поговаривали: «Нашего Фомичева на кривой не объедешь».
Евдокия Степановна поставила на середину стола плоскую тарелку с горкой ржаных сухарей, и все принялись за еду. В большой землянке стало тихо. В углах шевелились густые тени. Свет от фонаря «летучая мышь», подвешенного к бревенчатому потолку, падал лишь на стол и на лица людей. Постукивание ложек, хруст сухарей, покашливания.
Вдруг Евдокия Степановна, ближе всех стоявшая к двери, насторожилась. И тотчас все услышали сигнал боевой тревоги.
— На втором посту! — сказал Горячев и выскочил из землянки. За ним — Проскунин, Фомичев, Орлов. И прежде чем остальные партизаны успели выбежать наружу, в распахнутую дверь вошел Бормотов, а за ним командир сводного отряда Глахов и связной.
Когда все, кроме Горячева, собрались в землянке, Бормотов поздоровался. Взглянул на стол, где стояли миски с лапшой, спросил:
— Это что, ужин или завтрак у вас?
— Сами не знаем, — улыбнулся Проскунин. — Люди только что с задания.
— Так, так… — Бормотов снял шапку, пригладил ладонью волосы. Спросил опять, с насмешечкой: — А почему повскакали-то все, лапшу бросив? Часовые тревогу объявили? Такой сверхбдительностью они вам все нервы перепортят. Чуть что — в ружье! Ни сна, ни отдыха.
Проскунин нахмурился.
— Ничего, Александр Иванович, сверхбдительность все же лучше ротозейства.
— Да, конечно. — Бормотов взглянул на Глахова, снимавшего пальто, добавил: — А надежная сигнализация и умение обращаться с оружием — это и совсем хорошо было бы.
Проскунин ничего не ответил. Он догадался, что часовые в чем-то проштрафились. Молчание прервала Евдокия Степановна:
— Лапша остынет. Садитесь за стол, товарищи!
Все разместились на лавках, выкроили места для гостей. Евдокия Степановна подала еще три миски.
— А вы неплохо устроились, — принимаясь за еду, сказал Бормотов.
Глахов оглядел над головой бревенчатый накат, подтвердил:
— Надежно устроились. — И похвалил Орлова, сидевшего напротив: — Вы настоящий строитель, Павел Сергеевич!
Фомичев, громко разгрызая сухарь, спросил весело:
— Не много ли заслуг на одного человека? Предколхоза, пастух, печник, а теперь еще инженер-строитель!
Орлов добродушно улыбнулся, а Глахов заметил:
— Заслуги человеку не в тягость. — И, попробовав лапшу, повернул голову к Шумовой: — Отличное блюдо, Евдокия Степановна!
В землянку вошел Горячев. Не сняв шапки, шагнул к столу. Лицо комиссара было озабоченным.
— Посты проверял? — спросил Бормотов.
— Да. Еще раз проинструктировал часовых.
— Заснул кто-нибудь, что ли? — нетерпеливо спросил Проскунин.
— Нет, Василий Федорович, но… часовой Макарушкин признался: он гранатой запустил.
— В кого? В вас?! — Проскунин вскочил с лавки. Глядел то на Бормотова, то на Глахова.
Бормотов отдал пустую миску Евдокии Степановне, поблагодарил. Ответил наконец на вопрос Проскунина:
