...Содокладчиком по плану ГОЭЛРО на Восьмом Всероссийском съезде, вы знаете, был Кржижановский. Как сейчас вижу: вот он говорит о будущих станциях, а на огромной карте нашей Родины вспыхивают поочередно маленькие электрические лампочки — вроде елочных. И они-то означали Волховстрой, которого не было! Свирьстрой, которого не было! Днепрострой, которого не было! Только цветные лампочки. Да и то — слабого, скупого накала... Как тут было не впасть в недоумение господину Уэллсу?!
А ныне мы одному лишь высотному зданию Московского университета для тысячи его электромоторов — больших и малых — предоставляем мощность, равную мощности целого Волховстроя!
Впервые в мире миллиарды киловатт-часов электроэнергии будут передаваться на столь огромные расстояния. Потребуется повысить напряжение в цепи до неслыханной в мировой технике цифры — четыреста-пятьсот тысяч вольт. Все, все создается новое, небывалое, для приема такого чудовищного потока электроэнергии!..
И где-нибудь, — быть может, здесь вот, у нас, — будет со временем сидеть главный инженер-диспетчер, надзирающий за работою автоматических включений и отключений, посылающий безмерные потоки этой чудотворной, всемогущей энергии всюду, всюду, где только возникла в ней потребность, к любому объекту, в любой промышленный центр, за тысячи и тысячи километров.
Это будет как бы некий единый электромозг, управляющий всем океаном электроэнергии!..
Товарищи! — продолжал Журков. — Вы знаете, что первоначальным заданием плана ГОЭЛРО было: на протяжении десяти-пятнадцати лет построить тридцать районных электростанций общей, совокупной мощностью полтора миллиона киловатт. Но и это многим и многим тогда казалось мечтой несбыточной.
Ныне же одна только наша ГЭС на много и много превысит всю ту энергетическую мощность, которая казалась тогда недосягаемой, несбыточной.
Да что говорить! Ежегодный, — поймите же: каждый год, каждый год, — один лишь ежегодный прирост нашей электроэнергетической мощности в три раза перекрывает всю совокупную мощность, намеченную по плану ГОЭЛРО на 10 — 15 лет!
Вот они, елочные-то лампочки на карте, как обернулись!..
Товарищи! — закончил Артемий Журков, поведя рукой в сторону экскаватора, в дверном пролете которого виден белый голубь. — Разве это не знамение, что голубь, символ миролюбия, осеняет нашу технику так же, как и наши сердца? Ее назначение — мирное процветание Родины, счастье и беспредельный духовный рост советского человека!
В Кисловодск Нина Тайминская прилетела первого сентября. Отдых предстоял небывалый: сперва месяц лечебной путевки, а затем сразу и отпуск. Так настоятельно предлагали ей, почти требовали лощиногорские невропатологи и терапевты.
Сказался трехлетний самозабвенный труд на котловане, и не какой-нибудь, а труд электрика экскаваторов, то есть едва ли не самый напряженный труд этой «земляной эпохи» строительства.
И — что же скрывать! — хотя и не дознались умудренные и опытом и наукой врачи, а по живому сердцу прошедший надрыв все еще саднел, как от пореза осокой.
Нелегко обошелся Нине ее разрыв с Василием!
...Вводя Нину в предоставленную ей отдельную комнату, светлую, во втором этаже, с распахнутым окном, медсестра санатория со странным именем Электрина Петровна, изящная и кокетливая, на высоченных звонких каблучках, очень словоохотливая, однако преисполненная сознанием учености, ибо славилась умением снимать кардиограммы и осциллограммы, сказала, покровительственно улыбнувшись:
— Вы — самая наша!
— То есть? — не поняла Нина.
— Самая кисловодская: гиперфатигацио... переутомление, — пояснила она, снисходя. — Неврастения... Это можно, надеюсь, не объяснять?
— Можно, — устало улыбнувшись, отвечала ей Нина и посмотрела на кресло.
Сестра поняла ее взгляд.
— Сейчас, сейчас отдохнете, милочка. Вы ведь хозяйка. И никого — к вам. Разве только сами попросите дать вам подружку.
— Ой, вряд ли! — от всей души вырвалось у Тайминской.
— Не зарекайтесь! Вот пойдете к профессору, и, знаете, что он вам скажет?
Несмотря на всю свою усталость, Нина не могла скрыть изумления:
— Боже мой, вы даже и это знаете, Электрина Петровна!
— Еще бы! Я с ним ведь уже более пяти лет.
— Что же он мне скажет, ваш профессор?
— А то, что после третьей нарзанной ванны вы и себя не узнаете: переродитесь.
— Почему после третьей?
— Так. Это его наблюдения. «Третья ванна, — говорит он, — роковая. Это перелом. Или иначе это не наш больной. Ему нечего делать в Кисловодске».
— Странно... Никогда не слыхала ничего подобного.
— Ну, он у нас вообще большой оригинал, наш профессор.
— А скажите, Электрина Петровна, — обеспокоилась Нина, — чтобы принимать нарзанные ванны, надо выезжать?
Сестра кичливо улыбнулась, слегка выпятила накрашенную сердечком губу и покачала головой:
— Что вы, душечка! У нас свой нарзан. У нас же богатейший санаторий. Вот увидите сами. Нет, нет, у нас все, все свое. Москва позавидует! Если профессор найдет это нужным, вы до самого окончания можете и шагу никуда не сделать!
— Вот и хорошо!
Электрина на нее покосилась.
