В день операции я был как никогда сосредоточен и собран, ранним утром я шел по длинному больничному коридору, ведущему в операционную. Лампа на потолке моргала синим светом и потрескивала, в момент вспышки открывая взору старые потертые стены, я перебирал в памяти своих пациентов, их лица, глаза. То, что они говорили и даже о чем они думали, оказавшись у меня на столе, их было столько, что не вспомнить даже половины, в моем сознании отпечатались только отдельные моменты.
Я надел чепчик, халат и зашел в операционную, Оле лежала на столе, глаза ее были приоткрыты, но жизни в них уже не было. Медсестра подвезла капельницу, воткнула трубки, вставила иглу, сняла с нее колпачок и взяла руку Оле, нащупав вену, она аккуратно ввела иголку под белую тоненькую кожицу и опустила руку обратно, капли быстро бежали по трубке, я практически не замечал монотонного шума работающих аппаратов.
Подошли мои коллеги, еще два врача, они разговаривали о чем-то своем, Оле являлась для них таким же пациентом, как и все. И это было гораздо правильнее, нежели то, что происходило со мной в тот момент — во время операции врач должен испытывать безразличие к пациенту, а точнее к телу, которое лежит у него на столе. Все знали о моем отношении к Оле и обо всем, что происходило последнее время, но никто не решился посоветовать мне отказаться от участия в операции. И даже заведующая отделением, женщина умная и точная в своих решениях, на этот раз совершила большой промах, назначив меня, она не решилась бы отстранить меня, а я, может быть, и ждал этого, но не смог сказать. И в результате я стоял перед операционным столом, на котором лежал маленький человек без единого шанса на жизнь, значивший для меня все, и именно от меня ждали того, чего сделать я не мог, это и был тот самый момент, которого я неосознанно боялся всю жизнь. Я снова и снова гнал от себя эти мысли, пытался собраться и сосредоточиться, но эмоции, которые я сдерживал в себе всю жизнь так сильно, что мне казалось, будто у меня их и вовсе нет, лезли наружу с все большим рвением.
Я набрал в шприц нужную дозу снотворного и подошел к Оле, мои руки тряслись, я старался не смотреть на нее, я вставил шприц в капельницу и начал вливать препарат, наблюдая за тем, как приводится в действие смертный приговор, вынесенный самим Господом Богом. На лбу выступили капельки пота, медсестра подвезла инструменты, и через несколько минут нужно было начинать операцию.
Я убедился, что наркоз подействовал, и приступил. Пульс ослаб, давление упало, я не был уверен, что держу ситуацию под контролем, именно это выводило меня из равновесия, машина качала кислород, все показатели были в норме, кроме моих собственных.
Доктор замолчал, говорить ему стало гораздо тяжелее, чем было до этого, он еле-еле выдавливал из себя слова, сглатывая остатки горечи своих воспоминаний. Мужчина прервал свой рассказ на несколько минут, пытаясь за это время взять себя в руки и не потерять управление.
Его попутчик смотрел вперед, поглаживая правой рукой свою старую седую бороду, мысли его, казалось, находились далеко, а в глазах не было ни малейшего сострадания.
— Врач должен быть безразличен к своему пациенту, — повторил старик слова доктора, — только это может гарантировать успех, это истина, это верно, — добавил он и положил руку на колено, наконец-то оставив бороду в покое.
Разбитая дорога местами вынуждала притормаживать, что сильно замедляло путь, переваливаясь с одной кочки на другую, старенький фиат будто вздыхал от усталости, но преодолев очередное препятствие, снова набирал скорость. За все время пути доктор ни разу не задумался о завтрашнем дне, о том, что будет потом, когда настанет осень, зима, о том, как он будет жить и что делать. Он как будто погрузился в транс, рассказывая события своей жизни за последний год, что, собственно, и представляло собой всю его жизнь.
Количество машин увеличилось, это свидетельствовало о том, что где-то поблизости была жизнь. Позади оставались города и поселки, большие и маленькие, фиат обгоняли: кто-то торопился, а кто-то просто ехал с определенной скоростью и не хотел замедляться. Доктор заглядывал в каждую проносящуюся мимо машину, провожая взглядом до тех пор, пока она не скрывалась из виду.
— Операция шла очень долго, почти шесть часов, — продолжил он, — но ожидаемого результата она не дала.
Опухоль головного мозга не смогли полностью удалить, метастазы и большое количество жидкости усугубляли положение, шансов на то, что Оле сможет очнуться после операции, не было, обычно люди в этом случае говорят: «Надо надеяться на чудо». И на какое, мне интересно?.. Я хоть и желал этого больше всех остальных, но как врач знал, что никакого чуда не произойдет. А потому, когда я вышел из операционной, меня переполняли противоречивые чувства, я понимал, что не смог сделать ничего и все эти старания оказались бесполезны, по сути своей, все это было похоже на цирк.
Мы занимаемся тем, что заведомо обречено на провал, но все равно делаем это, потому что так надо, потому что по-другому и быть не может.
