— Как там про жертвы-то сказано? Россия не забудет? Моего соседа не забыли: костыли казенные дали вместо ног. Ковыляет сейчас от окошка к окошку, христа ради просит, — снова нарушил молчание тот же пожилой рабочий.
— Это видно у генерала настроение прекрасное, а не у войска, — выразил общую думку звонкий голос молодого военнообязанного. — Самих послать в окопы — узнали бы кузькину мать.
— Ну ты, потише про генералов. Бойкий больно. Пикнуть не успеешь, как на позицию сгрохаешь…
— Там таких ждут, — загудели пожилые.
— А что позиция? Здесь не слаще. Скоро с голоду пухнуть начнем. У нас тут ни кола, ни двора, ни коровы, ни огорода… На позициях-то, может, харчи сытнее, — перебивая друг друга, заговорили военнообязанные.
Это были мастеровые из разных городов, которых вместо окопов разослали по заводам и заставили работать на войну. Они такие же рабочие, только работа у них потяжелее, плата поменьше, а пища пожиже. А чуть проштрафился, сказал не то слово — иди на фронт.
Тимофей уловил, куда направился разговор, и снова принялся читать:
— …«В Кишиневе из-за отсутствия муки пекарни прекратили работу. Город остался без хлеба»… «В Николаеве цены на рыбу и овощи поднялись вдвое»…
— У нас не лучше. Квас да редька, — снова выкрикнули с той стороны, где отдельной кучкой сидели военнообязанные.
— Гибнут люди в окопах, оставляя на муки мученские вдов и сирот, — продолжал Раков, глядя в газету. Но он не читал, он говорил о том, что войне радуются только богатеи: она им капиталы множит. — Нашему заводу один за другим идут военные заказы. Нам кричат: «Давай, давай, живей шевелись!» А кому барыши с тех заказов? Опять же хозяевам. Заработки у нас те же, что и до войны. А купцы-торговцы с бедного человека за хлеб-соль три шкуры дерут…
— …Война не нужна ни русским, ни немецким, ни французским, ни английским рабочим и крестьянам. В России, в Австрии, в Англии — везде на спинах рабочих и крестьян расселись капиталисты и помещики, выжимающие из своего народа пот и кровь.
Зашевелилась поляна.
— Ого, как правду режет!
— И не боится, — тихо переговаривались рабочие и снова слушали.
Николка не раз оглядывался на Ивана Васильевича. Но тот дымил из своей трубочки, смотрел куда-то в сторону, вроде не слушал, а думал о чем-то другом…
Тут Николка заметил мастера. Он грузно шагал к поляне, вытирая клетчатым платком лицо и шею. Видать, сытно дома пообедал.
— Жариков идет, — вовремя шепнул Николка. Тимофей уткнулся в газету.
— Что тут происходит? — остановился мастер, оглядывая рабочих.
— В газетке интересно пишут, как один русский солдат семерых германцев в плен взял, — скороговоркой пояснил Тимофей.
Но Жариков не стал его слушать.
— Эй ты, Сумин, — ткнул он пальцем в сторону худого с острыми плечами рабочего, — сегодня суббота, не забывай… И ты…
Рабочий глянул на мастера и опустил седеющую голову.
— Помним, Степан Савельевич, не забыли, — отозвалась жена Сумина, завязывая в узелок пустую посуду.
Мастер повернулся и пошел к механической, в свою конторку.
На поляне угрюмо молчали. Наконец, Кущенко спросил:
— Сумин, зачем он тебя звал?
Рабочий ничего не ответил, только развел руками.
— Сено мы ему косили. Теперь дрова на зиму пилим. А я по субботам в горницах мою, — бойко ответила Сумина, молодая женщина в синем с белыми горошками платке.
— Сено… дрова… горницы… До каких пор вы у него в холуях будете ходить? Подставь ему шею, так он заездит.
— Рады бы ослушаться, Иван Васильевич, — снова заговорила Сумина, — так ведь сами Христом-богом просили, чтобы на завод нас приняли. Дома-то у нас пятеро по лавкам, все пить-есть хотят. Это у тебя руки-то золотые, без твоего мастерства им никак не обойтись. А нашего брата, чернорабочих, хоть воз вяжи. Не дай бог, выгонит с завода…
— Пусть попробует выгнать! — перебил ее Кущенко. — А мы-то на что? Не одного пытались выгнать, да не вышло. Так что не бойтесь, вас тоже не дадим в обиду.
Громко затянул свою песню гудок. Рабочие двинулись к проходной с пустыми котелками и чашками. С другой стороны к воротам устремились ребятишки, ожидавшие за оградой конца обеденного перерыва, чтобы унести домой пустую посуду.
Николка переминался с ноги на ногу. Он никак не мог выбрать момент, чтобы передать сверток с бумагами Ивану Васильевичу. Как только завыл гудок, Кущенко принялся о чем-то договариваться с Тимофеем Раковым.
Но Иван Васильевич обо всем позаботился сам.
— Мыкола, отнеси-ка наши черепушки сыну Федюне. Он возле проходной ждет, — с этими словами Кущенко собрал в котелок ложки, завязал салфетку. А сложенную газету, которую взял у Тимофея, положил на траву.
— Прячь сюда бумагу, — шепнул Николке.
В один момент Афонина посылка вместе с газетой исчезла во внутреннем кармане старенького пиджака токаря.
Довольный Николка двинулся к заводским воротам.
Каждый день по гудку на обед к проходной завода устремлялись толпы ребят с узелками. В котелках и горшках была пустая похлебка с зеленым луком и неизменная картошка. Но все это было горячее, прямо из печи.
