Об этом думал Николка по пути к станции и радовался: никому другому не доверили столь важное тайное дело, только ему. Напрасно конторщик ругает его болваном: добрые люди человеком считают.
— Эй, дырка? Куда топотишь? — раздался насмешливый окрик.
Следом пылил по дороге конопатый Матюшка, сын железнодорожного стрелочника.
Кабы Николка не находился при важном поручении, ни за что бы не простил Матюшке обидного прозвища. Из-за него теперь всю жизнь приходится сверкать щербиной во рту. Матюшка головой выбил ему зуб во время воскресной драки между ребятами Колупаевского и Мухоморовского поселков.
Когда Николка явился на работу с синяками и шишками, Иван Васильевич долго распекал его возле мастерской:
— Чего не поделили? Это вас купчики-буржуйчики стравливают, как петухов, для своей потехи. У вас, молодых пролетариев, должна быть такая же дружба, как у рабочих… Солидарность!
Николка дал слово не драться с тех пор.
— Ты что, мухомор червивый, по нашей улице ходишь? Щербатик! Хошь я тебя по шее крапивой настегаю? — не унимался Матюшка.
Николка обернулся. Он хотел добром поговорить с Матюшкой, объяснить ему про со-ли-дарность. Но возле плетня увидел вахмистрова Ваську и лавочникова Сеньку.
«Вон кто его науськал», — со злостью подумал Николка и прибавил шагу. Пришлось отказаться от разговора.
— Ага-а! Струси-ил! — завопили позади. Матюшка подскочил и ткнул в спину кулаком.
Не ввязался бы Николка в эту глупую драку, если бы из-за поворота не появилась Варька с кринкой в руках…
Она была Николкиной ровесницей и большой щеголихой. Правда, платье и в будни и в праздники носила одно — синее с цветочками. Зато ленточки в тоненькую русую косичку заплетала разные. А волосы на лбу выкладывала разными кренделями и смачивала квасом, чтобы не рассыпались.
Познакомился с ней Николка случайно прошлой зимой, когда сидел в кинематографе и сосал душистую тянучку. Он купил их три на пятак: себе, сестренке Стешке и бабке.
— Ты ково ешь? — услышал он рядом девчоночий голос.
«Ковоку», — хотел ответить Николка. Но на него смотрели из-под платка такие озорные и насмешливые глаза, что Николка сдался.
— Конфетину. На, пососи…
Так они по очереди изгрызли все три конфеты. Стешке он решил купить в следующую получку. А бабушка все равно есть не будет: у нее зубов мало.
Из кинематографа ребята шли молча, скрипя по снегу подшитыми пимами.
— Тут я живу, — доложила девчонка. — А тебя Николкой зовут. Дерешься ты хорошо. Только вихор свой пригладь: торчит, как у петуха.
Парнишка топтался возле ворот и молчал, не зная, о чем говорить. Но и уходить не хотелось…
— А меня Варькой кличут, — вдруг выпалила девчонка и юркнула в калитку.
Дома Николка разыскал осколок зеркала. И почему у него волосы на лбу и на макушке торчат не по-человечески? Долго примачивал хохолок водой, пришлепывал и успокоенный лег спать.
Только утром волосы снова поднялись торчком. Бабка принялась утешать внука: мол, два вихра у человека к большому счастью.
После того, как Николка перестал ходить на воскресные драки, Варьку он почти не видел. В другое время ее появление обрадовало бы. А теперь было совсем некстати.
— Что, дырка, удираешь? А еще с папкой: фу-ты, ну-ты, ножки гнуты в лапти новые обуты. Чиновник паршивый! — продолжал Матюшка.
Забыв обо всем, Николка быстро повернулся.
— Ах ты, сорочье яичко всмятку! Колупай конопатый! Богатейский прихвостень! Вот тебе! — и Матюшка кубарем покатился по земле от сильного и ловкого удара.
— А-а! — завопили Сенька с Васькой, — мухоморы наших бью-ут!
— А вот и вам, толстопузики, получайте! — Николка схватил Ваську за напомаженные кудри, а Сеньку за длинную до глаз челку, и так их стукнул, что те взвыли и бросились наутек.
К месту драки со всех сторон бежали ребята. Путаясь в длинных штанинах, даже малыши кричали шепеляво:
— Айда длаку смотле-еть!
Удирать с поля боя Николка не мог. Он сунул Варьке конторскую книгу, подтянул потуже веревочный поясок и принял воинственную позу. Вихор на лбу ощетинился каждой волосинкой.
Николка ждал, когда Матюшка поднимется на ноги: лежачего не бьют.
— Сдавайся подобру, мухомор! — еще громче завопил Матюшка при виде солидной подмоги.
Но сдаваться Николка не собирался. Как только противник поднялся на ноги, он обрушился на него и принялся молотить кулаками.
— Бей его! — заорали мальчишки. Замелькали руки, ноги, затрещали рубахи. Ребята сбились в кучу малу, пыхтели, сопели, ойкали. Николка то выкарабкивался наверх, орудуя кулаками, то снова проваливался.
Силы его в неравной борьбе начали понемногу убывать…
— Этта что за безобразия?! Вы что, мазурики, в будний день драку учинили? — раздался строгий окрик. Вмиг распалась мала куча. Смущенные поднимались с земли мальчишки, потирая ушибленные места и шмыгая разбитыми носами.
— Этта кто уронил?
Николка глянул и похолодел. Перед ним стоял околоточный надзиратель Мошкин с длинными, закрученными в тонкие жгутики усами, за что ребята поселка прозвали его «тараканий ус». В руке Мошкин держал письмо в сером конверте. Николка и не заметил в драке, как выдернули рубаху из-под веревочного пояска.
