— Там не далекая периферия, где Литвинов царь и бог. У Москвы хорошая память. Однажды скомпрометированный проект может встретить там весьма влиятельных и сильных противников. Дружески советую приготовиться ко всему…
Что означали эти слова? Неужели этот человек будет продолжать его преследовать? Во имя чего? Зачем? Ведь Дюжев никогда и никому на строительстве не говорил, что ложные показания, данные, может быть, по ошибке, а вернее всего, по инерции времени и испортившие ему жизнь, сделал именно Петин. Зачем ему об этом вспоминать? Сама обстановка, при которой могли происходить такие вещи, разоблачена, сурово раскритикована. Выросли новые поколения гидротехников, которые ничего и не слышали о трагическом происшествии случившемся когда-то на одной из крупнейших рек страны. Разве Петину выгодно ворошить прошлое? К чему? И все-таки против воли снова и снова приходили на память слова старого Савва-тея: «Кто кого обидит, тот того и ненавидит…»
Одетые инеем подмосковные леса, широкое шоссе, огромные деревянные грибы — белые, подосиновики, подберезовики, — стоящие на заиндевевших опушках и указывающие москвичам, где какие водятся тут летом грибы, и этот новый, не виданный еще Дюжевым пригород, возникший сразу, без окраин, за извилиной какого-то ручья, все эти незнакомые ему, старому москвичу, улицы, огромные дома, витрины магазинов и даже самые вывески «Кинолюбитель», «Изотопы», «Пчелы», — вся эта новая, незнакомая Москва так захватила его. Он даже жалел, что автобус идет слишком быстро и трудно что-нибудь рассмотреть.
Но и старой Москвы он не узнал: за незнакомым мостом проплыл тоже незнакомый спортивный комплекс. Только колокольни и купола Новодевичьего монастыря, неизменно поднимавшего свои золоченые кресты в серое, закопченное небо, подсказали ему, что это знаменитые Лужники. Но Большая Пироговская осталась прежней, заиндевевшие тополи закрывали старые здания. Великий хирург сидел в кресле в той же стремительно-вопрошающей позе, будто спрашивая будущие поколения медиков: «Ну-с, молодые люди, а вы что полезного откроете?» Автобус несся на прежней скорости, но теперь Дюжеву казалось, что мотор еле тянет. За забором перед хирургической клиникой он даже успел разглядеть скамью, на которой он в студеный январский вечер ожидал, пока Ольга окончит свою первую операцию.
Ольга… Да, Ольга и сейчас$7
Гостиница «Москва» тоже не изменилась. Телеграмма Толькидляваса была получена, номер забронирован. Дежурный администратор — молодой человек с головой, как бы рассеченной пополам ровным пробором, вручая ключ, поинтересовался:
— Ну как там у вас в Дивноярске? Неужели скоро перекроете Онь? — И улыбнулся. — Следим, следим, как же! Оньстрой у всех на виду. — И добавил доверительно: — Номеров у нас нет: сплошь конференция, но для Оньстроя…
В научно-исследовательском институте, куда Дюжев явился в полдень, марка великого строительства сработала также безотказно. Здесь о прилете инженера Дюжева тоже знали. Уже было приказано провести его прямо к директору. Тут, в большом, облицованном дубовыми панелями кабинете, где каждый карандашик, каждая резинка на огромном письменном столе знали свое место, Дюжев встретил первого человека из своего прошлого. Директор института был его однокашник. Дюжев помнил его неторопливым, рассудительным, усердным парнем. Звезд с неба, как говорится, не хватал, но был неизменно дисциплинирован, внимателен, отличался старанием и с курса на курс переходил с хорошими отметками. Он располнел, облысел, в голосе зазвучали властные нотки, но из юности он, должно быть, принес и в этот кабинет свою добропорядочность, ровный ритм жизни.
— Здравствуйте, Павел Васильевич, — произнес он несколько в нос, явно стараясь подавить в себе любопытство и не разглядывать посетителя. — Рад снова вас видеть. Товарищ Литвинов о вас уже звонил, и из министерства тоже. Будем рады оказаться полезными Оньстрою… Ну как там у вас, говорят…
— Когда я могу начать работу? — нетерпеливо перебил Дюжев, отметив про себя и это «вас», и эти изучающие взгляды…
— Ну… на той недельке…
— А если завтра?
Директор чуть улыбнулся и, наклоняясь через стол, заговорил тише:
— Вы, я вижу, все такой же торопыга… Я знаком с вашей идеей, знаю ее историю, трагическую, можно сказать, историю… Как директора института, меня это не касается. Ваш эксперимент для нас давальческая работа, и мы за нее ответственности не несем. Но позвольте мне, уже как старому товарищу, спросить: вы все взвесили?.. После того, что произошло, вы очень рискуете. Стоит ли именно с этого проекта начинать ваше… — отыскивая подходящее слово, он пошевелил пальцами, — ну, ваше возвращение к инженерной деятельности…
— Вы мне поможете? Завтра я могу начать?.. Или, может быть, вы трусите?
Директор откинулся на спинку стула, стал официальным, но, видимо что-то в себе подавив, продолжал ровным голосом:
— Там, в Сибири, на Оньстрое, вы на миллионы считаете… Мы институт с мировым именем, но… считаем на рубли. Эти рубли мы не имеем права разбазаривать на неясные эксперименты. Поймите меня.
