Спокойный, ровный голос напомнил Дюжеву голос Петина. Он весь встопорщился, вскочил. Буйная растительность закрывала значительную часть его лица, но нетрудно было угадать, что рот его кривит саркастическая улыбка.
— Вы коммунист?
— Что за вопрос? Я вообще не понимаю…
— За решения Пленума о техническом прогрессе, о смелом экспериментировании, о необходимости в нужных случаях идти на технический риск вы голосовали? Может быть, вы возражали? Или записали особое мнение?
— Товарищ Дюжев, я не привык, когда в моем кабинете…
— Привыкайте. Такое время. Нынче надо говорить: да или нет. За или против. Время воздержавшихся прошло.
Воцарилось молчание. Хозяин и посетитель тяжело дышали. Глядели друг другу в глаза, в самые зрачки. Потом, будто снова что-то в себе преодолев, директор начал неуверенно улыбаться. Все еще смотря в лицо собеседника, он произнес:
— А ты все такой же, Павел Дюжев. И характер…
— Рад бы перемениться, да вот не могу. Не могу и не считаю нужным.
— Где это тебя Литвинов откопал? Получаем проект, подпись «Дюжев», инициалы «П», «В». Он? Знал, что тебя реабилитировали, партбилет, стаж вернули. Слышал, что гидротехнику ты бросил. Скрылся куда-то. И вдруг этот проект… Пойми же, Павел, я не о себе, честное слово, не о себе. О тебе думаю. После такого… таких… переживаний… А где ты все это время был?
— Не суть важно. Суть — проект. Смогу я тут у тебя все это промоделировать, попробовать.
Людей дашь? Или начнем бумажную войну. Тогда нападай, не теряя времени. Я могу, я ко всему готов.
Директор рассмеялся.
— Вояка! Ладно. Всем, чем положено, обеспечим. Оньстрою, как ты знаешь, вообще не отказывают. Но войны тебе не избежать. Дружески предупреждаю. И не со мной. У твоего проекта сильные противники, опытные, рукастые, и не только здесь, но и у вас. Имей это в виду. Но, повторяю, это дело не мое. Я обещаю тебе позитивный нейтралитет.
— На манер Швейцарии? Спасибо и на том. Противников уже чую. — Дюжев устало улыбнулся. — Есть у нас там один старый чалдон, мудрейший старец! Так вот он мне на прощание говорил: «Бойся коня сзади, козла, — спереди, а человека — со всех сторон». Да если бы мы, техники, не умели кулаками отстаивать свои идеи, разве бы спутник полетел, разве бы человек в космос шагнул. И еще тот старый чалдон говорил: «На смелого собаки брешут, а робкого рвут». Так-то вот. Помнишь, как мы тебя в институте звали»? Испуганный ортодокс!
— Помню, спасибо, — уже не скрывая обиды, сказал директор. — Вижу, не только достоинства, но и недостатки у тебя прежние.
— А нас, поволжских кержаков, так зато и звали: дубовые лбы.
Простились оба настороженные, и уже на лестнице Дюжев жалел, что так нелепо погорячился, стал, ломиться в дверь, которая была, оказывается, открытой, обидел человека, явно не желавшего ему ничего дурного. «Нервы, нервы. Что же ты стоишь теперь, Павел Дюжев, если одна петин-ская интонация в голосе выводит тебя из себя?»
Встречая Дюжева, директор лишь сухо раскланивался, но работа в институте, вопреки ожиданиям, пошла хорошо. В помощники ему дали молодых, не очень опытных, но зато деятельных, ищущих инженеров, искренне заинтересовавшихся проектом.
Дюжев просиживал с ними все дни и вечера, и его мечты о Художественном, о Большом, о концертах Александровского ансамбля, который он любил еще с фронтовых времен, все время отодвигались на второй план. Ничего, кроме «Баллады о солдате», не успел он повидать, а на «Балладе» так расчувствовался, что в конце не мог удержать слез и еще в темноте, когда на экране шли последние кадры, стал выбираться из зала, цепляясь за ноги соседей и вызывая свирепое шипение. «Нет, нервы еще не те». Окончательно поставив крест на программе развлечений, Дюжев с фанатизмом ушел в работу. Его детищу предстояло выдержать не только напор ледяных полей, но и, что труднее, ту тайную борьбу, которую Петин через своих людей, сам оставаясь в стороне, начал на Оньстрое и о которой предупредил в письме Сакко Надточиев.
Устав до боли в висках, Дюжев пешком отправлялся к себе в гостиницу. Шел каждый раз новым маршрутом, наслаждаясь созерцанием перемен, происшедших в родном городе. Останавливался возле новых тоннелей и новых виадуков, смотрел на новые здания, наблюдал поток машин. Уже много лет не имел он своей квартиры и вообще был равнодушен к жилью, а вот тут, в Москве, радовался, будто все эти новые дома были его домами, а новая, простая, удобная мебель, продававшаяся в магазинах, была его мебелью.
