Они пели втроем. Пели, не замечая, что слезы стоят у них в глазах. Теперь их снова ничего не разделяло, и шустрая старушка, чувствуя свое бессилие, поджав пухленькие губки, зло смотрела на Дюжева черными крысиными глазками.
— А ну, полковник, расширим сосуды, — сказал Ворохов, наливая еще.
— Карл Мартьяныч, а профессор-то что скажет?.. Зоя, не вели ему.
— Для расширения сосудов… Павел Васильевич, я тебя насквозь вижу. Ты ж меня тащить к себе приехал из этой мышиной щели на большие ветра… Ошибся, друг, опоздал… Нет больше инженер-майора Карлушки Ворохова, есть старый тещин тюфяк. Из каждого положения есть минимум два выхода, а из этого… только в могилу, все, конец…
— Карлик, родной, ну прими этот синий катышек! У тебя же такое плохое здоровье!
Вырвавшись из колдовского обаяния старой фронтовой песни, Зоя становилась прежней.
— Брысь! Я, бывший гвардии майор, говорю с другом. Павел Васильевич, кто я теперь? Ну, не знаешь? Я теперь Тыбы.
— Это что же за звание? — вяло интересовался Дюжев. Хмель не брал его. Он был трезв и тяжело боролся с возраставшим желанием пить дальше.
— Это — мое звание, Тыбы… «Ты бы в аптеку сходил…», «Ты бы кадки пропарил…», «Ты бы за свет уплатил…», Тыбы — вот кто я, понял? — Невесело хохотнув, он вышел из комнаты, вернулся с пачкой «Казбека».
— Карлик! — метнулась жена, но он грубо оттолкнул ее и протянул коробку гостю.
— Сузим сосуды.
— Не курю…
— Все еще не куришь? Сталинградская клятва? А я закурил. Тайно от них предаюсь этому пороку…
Дюжев смотрел на друга. Вот теперь перед ним был прежний Ворохов, но какой же он жалкий, растерянный, смятый! И Зоя — у нее тот же голос, звонкий, чистый, но во что превратилась эта девочка, в которую когда-то были влюблены все молодые офицеры его штаба?! Было жаль, хотелось помочь, что-то сделать, но он не знал, что для них хорошо и что плохо. Это были, в сущности, незнакомые, далекие люди, лишь носившие принадлежавшие когда-то иным людям имена.
— Тыбы! — продолжал Ворохов. — На надпись на собачьей табличке обратил внимание? «Злая и жадная собака…» Мальчишки сделали. Правильно сделали.
— Хулиганье, уж такое хулиганье… Нигде такого хулиганья и нет. Третью дощечку пакостят, — запричитала теща. Сидя у краешка стола, она все время быстрыми движениями клала что-то себе в рот и мелко-мелко жевала.
— Правильная надпись… Они к нам за яблоками, а я кобеля спустил… Видал кобеля? Родословная, как у Черчилля. Зверь!
— А как же с ними иначе, Карлик? Если бы только яблоки, — они ж дерево сломали, лучшую яблоню, «пепин-шафранный».
— Брысь!.. Верно, злая и жадная собака: на детей кобеля… Ну, давай налью, Павел Васильевич. Ты слушай, слушай. Тут в бане в парилке с одним каким-то типом мы друг друга вениками обрабатывали. Запыхался я, говорю: «Счастливый, легко тебе, а у меня вон брюхо, аж ног не вижу». А он: «Дело поправимое — средство знаю. За месяц твое брюхо начисто выведу». Обрадовался я: «Какое?» А он: «Ты Тыбы?» — «Ну, Тыбы», — отвечаю. «После бани ставь полдюжины пива с хорошим закусом — скажу».
— …Уж сколько раз, сколько раз, Карл Мар-тьянович… Беда: как выпьет, так и начнет… — закудахтала теща. — Серый человек глупость сказал, а он забыть не может…
— Брысь!
— Ну-ну, дал средство-то? — Дюжев слушал и не слушал.
Он нарушает слово, он пьет. Это страшно. Как магнит, притягивает взгляд бутылка водки, стоя щая в стороне от разноцветных настоек и наливок. Под ложечкой сосет, ознобная зевота сводит челюсти… «Ну еще совсем немножечко, ну и что будет? Выпью и лягу спать… Нет, нет, нет… Да ведь чепуха, что будет со стакана?» Он презирал себя за самую эту внутреннюю борьбу, но не думать об этом не мог. И, чувствуя, как слабеет воля, старался отвлечься от этих дум.
— Сказал, — невесело усмехнулся Ворохов. — Допил он мое пиво, доел последний бутерброд и говорит: «Ты, говорит, Тыбы. Сколько пенсии тебе идет?» Ну, столько-то. «А семейство велико ли?» Такое-то, отвечаю. «Я, говорит, на все плечо вкалываю и меньше тебя зарабатываю. И ребят трое. Давай поменяемся — за месяц все лишнее подберет. С гарантией…» И ушел, не поблагодарив даже за угощение… А? Каково, полковник, Кар-лушке Ворохову такое слушать?
Дюжев расхохотался. Ворохов не сразу, но все-таки присоединился к нему. И вдруг, снизив голос, быстрым шепотом спросил:
— А что ты там на стройке мне предложишь? Поди какого-нибудь отставной козы барабанщика изображать при твоей персоне? Ну говори, пока баб нет.
И будто вызванные заклинанием, обе женщины разом возникли в дверях.
— Карл Мартьяныч, как же это так? Вам такую жизнь устроили, все завидуют, профессоров, гомеопатов к нему водим… — причитала старуха. И вдруг набросилась на Дюжева: — А вам не стыдно? Люди пожалели, лучшую комнату хотели ему отвести, старались, стряпали… Бессовестный!
