— Как вы себя чувствуете, Федор Григорьевич? — спросил сзади Капустин, которому перед отлетом Валя наказывала следить за Литвиновым и даже снабдила на дорогу лекарствами.
— Как надо, так и чувствую, — отмахнулся Литвинов. — Ох, как прыгаем!
— Что вы сказали?
— Шагаем, говорю, шагаем широко. А время летит — это от старости, парень. К старости время ух как торопиться начинает!
— Ну, какая же старость! Вы у нас молодей молодого.
— Уж будто? Скажешь тоже! — довольно ухмыльнулся Литвинов. И все-таки подумал: «М-да, а насос-то сдает…» И, прижимаясь к спинке кресла левым плечом, под которым опять возобновилась эта острая, жгучая, пульсирующая боль, думает: «Вот Дивноярск на карту нанесем, пожалуй, придется все-таки дела сдавать… Но Усть-Чернаву, может быть, все-таки дадут… А? Посмотреть бы, как оживет вот эта тайга между двумя энергетическими гигантами. Сугубо интересно бы посмотреть. Но вот насос… И эта почтеннейшая Диночка, черт ее побери, с ее страхами, пилюлями… Покой!.. В одном-единственном месте хорош покой. Только шалишь, меня туда чтой-то не тянет».
— Передачи-то для них ведут? — спрашивает он, чтобы отогнать неприятную мысль.
— Каждые полчаса, — отзывается из-за спины Игорь. — Мы для них даже музыку на этой волне крутим. Может быть, слушают. За радио не волнуйтесь, там у меня чудесный парень.
Литвинов смотрит на резкий, энергичный профиль Игоря. В ночь, когда они познакомились, этот профиль казался цыплячьим… Цыплячий! Хо-хо! Три профессии за два года.
— Из института-то своего не сбежал, парень?
— За второй курс сдаю.
— Ну и как?
— Да по-разному, неважно, в общем-то, Федор Григорьевич. Тройку вот схватил. Бульдозеристом был — одни отличные, в десятниках появились четверки, а вот сейчас — тройка. Трудно: пять тысяч комсомольцев.
— Капанадзе тебя хвалит.
— Ладо Ильич хвалить любит… Но тут я как-то в воскресенье на лыжах уехал, задержался там… Непредвиденное обстоятельство. Может, от Вали слышали?.. А у меня молодые рационализаторы вечером собрались, так Ладо Ильич меня потом так гонял, небо тряслось.
— Это когда в буран попали?.. Кстати, как это там у вас получилось? Валя что-то темнит…
— Да ничего особенного… Лыжа сломалась, потом Юрка Пшеничный потерялся… А вот рационализаторов, верно, прозевал. И Ладо Ильич правильно мне говорил: это оттого, что сам все хочешь делать. Учись, говорит, работать с людьми, а не за людей.
«Хороший, хороший народец поднимается, — думал Литвинов. — Когда-то шумели о лесных школах. Сугубо чепуховая затея. Вот она, лесная школа. Тайга. Мускулы, опыт, коллективизм. Таких, как вот этот Игорь почтенный, как Василиса или как та пестрая девка, что Петровича охомутала, сверни-ка теперь с пути… Эх, все хорошо, но эти в тайге. Найти бы их целыми…» Литвинов оглядывает спутников: собаки утихли, лежат у двери сплошным меховым комком, только один кобель сидит, навострив уши. Многие охотники спят. Бородач задумчиво курит, и опять мысль сворачивает на старость: «Недаром ведь зовут Старик». Но вернуться к привычной мысли на этот раз не удается. Штурман, невысокий, немолодой человек в меховой, крытой чертовой кожей куртке, протиснувшись в дверь пилотского отсека, показывает карту:
— Усть-Чернава.
«Вот, вот она, дорогая». Внизу широкий, снежный путь. Онь разрезает тайгу белой полосой. Меньший рукав — Чернава — круто забирает в сторону и скрывается в гуще лесного массива, а дальше виден обледенелый, каменистый отрог с проплешинами в снегу, над которыми курятся туманы, и еще дальше, точно древняя крепостная стена из базальтовых нагромождений, два гигантских утеса стоят, как сторожевые башни. Замерзшая река, точно дорога, ведет в эти гигантские ворота.
— Здорово, — шепчет Литвинов. — Ни один гидротехник лучше не придумает.
— Что ж, Федор Григорьевич, скоро и тут дощечку кинете: «Покорись, Онь, еще раз!»? — спрашивает, улыбаясь, Анатолий Субботин.
— Кинем, обязательно! Вот решение выйдет да река лед сбросит, полетим и кинем, что ты думаешь!
У Субботина на коленях своя карта. Он смотрит то на нее, то вниз, как бы привязывая к ней местность. Нащупав глазом в тайге ориентир, он ведет карандашом на север.
— От рыбного лабаза, я считаю, она их вот тут по ручью должна повести. Опытная, а это лучшая дорога. Так, товарищи? — спрашивает он охотников.
Они уже проснулись, некоторые смотрят через плечо на карту.
— Я так полагаю, они на Мефодиевом станке забазовались, — говорит старший из них, пощипывая бороденку. — Это тут одна крыша и есть. Больше жилья нету. Мы-ох здесь в пятьдесят седьмом не одни бродни стоптали. Савватей покойный еще с нами был. Окромя Мефодиева станка, ничего тут нету.
— А Василиса тот станок знала? — спросил Субботин.
— А как же! Они тут с дедом две недели ба-зовали. Помнится, старик все ругался: медведиш-ка тут к их харчам подобрался, а у старика в стволе беличья дробь… Ушел медведишка.
