— О, работы! Тут порядок полный… Два шурфа отыскали… Образцы руды сходятся. Мы под одним выворотнем такую пробу взяли, руды тут ужас сколько… — наперебой гомонили геологи,
— Подтверждается?
— Еще как! Лучше Салхитдиновских образцы. Пойдемте на станок, мы вам покажем. Товарищ Илмар говорит: ярко выраженные залежи, удобные к промышленной эксплуатации…
Все было хорошо, отлично, все радовало, а вот боль не унималась. Будто кто головешку вынул из костра и то приложит к сердцу, то отпустит. И оно бьется, как курчонок в когтях ястреба, это сердце. И уже не в висках, а во всем теле болезненно пульсирует кровь. Пожалуй, стоит пообождать подниматься в воздух. Немножко поотдох-нуть.
— Что с вами? — озабоченно спрашивает Игорь, видя, что на морозе лицо Литвинова блестит, будто только что умытое.
— Ничего, ровным счетом ничего… Как говорит Сакко Надточиев, усилия наши пропали недаром… Ну, что ж, сходим, поглядим образцы. Лыжи у вас, баламуты, найдутся? — Литвинов встает на охотничьи лыжи и говорит спутникам, которые уже уселись вокруг костра, на снегу, и закурили. — Я ненадолго. Ждите. Пройдусь вот маленько… — И, пропустив вперед геологов, двигается за ними. Плечо болит, но на душе хорошо, и боль эта стала какой-то отдаленной, будто бы посторонней. Стало быть, получили подтверждение! «Ай да ребята, ай да комсомольцы! Браво! Браво! Браво, молодцы!.. Стоять всем вам, стоять когда-нибудь в линеечку в списке награжденных. А этим Илмару и Василисе — уж, хорошие вы мои!..» И перед глазами этот каменистый отрог, похожий на стену крепости, и башни-утесы, и река меж ними, и эти ископаемые… «Бросим, бросим в Онь еще одну доску. Самая дешевая энергия!.. И на вертолет — опускать эту доску — обязательно возьму Илмара и Василису. Нет уж, верьте Старику, быть, быть здесь гнезду заводов!..»
— И гибель всех моих полков… — победно разносится по лесу и вдруг прерывается тоскливым: — Ох!
Литвинов стоял, приложив обе руки к груди. Массивное лицо передавало странную смесь удивления и страдания. К нему бросились на помощь, а он, все так же зажимая грудь, медленно опускался на снег.
В первое мгновение Литвинову показалось: кто-то ударил ему под лопатку четырехгранным металлическим наконечником лыжной палки. И, ударив, повернул — такая возникла боль. Сразу вспомнился наказ Дины: «Не волноваться, не делать резких движений». Ну да, то самое! И тут же подумал: «Ох, как не вовремя!» И еще: «От этого ведь и умирают». И, наконец, последняя мысль: «Умереть — что, а вот лежать чурка чуркой — сугубо глупо».
Увидел: чьи-то головы испуганно наклонились над ним. Смутно почувствовал: сильные руки поднимают его. И новый удар куда-то под лопатку — и лиственница, что была над головой, покачнулась и будто расплылась в воздухе в своем вихревом вращении.
В один из дней ранней сибирской весны, когда на солнце подтаивает, а в тени пощипывает мороз, Олесь Поперечный возвращался из карьера к себе на Березовую улицу, вдоль которой ветер раскачивал юные белоствольные деревца. Он шел, задумавшись, и даже вздрогнул, когда его окликнули:
— Александр Трифонович.
Резкий, с легкой хрипотцой голосок показался знакомым. Оглянулся. Его догоняла молодая женщина в кротовом жакете, из-под которого виднелись штаны комбинезона. И не только голос, но и это смуглое лицо, эти карие глаза, этот короткий, тупой, задорный носик и пухлые, капризно сложенные губы тоже были знакомы.
— У меня к вам дело.
— Ну, раз дело, чего же его на улице обсуждать. Вон моя хата, зайдем, поговорим, — ответил он, не без интереса оглядывая ладную фигурку. И тут вспомнил, что девицу эту видел он в больнице, куда она приходила навещать мурластого парня, попавшего туда с ножевой раной. Он сразу насторожился.
— Боитесь, жинка в окно увидит? — карие глаза смотрели на Олеся нагловато и насмешливо. — Так я ж у вас уже была. Пропуск до вас мне Ганна Гавриловна уже выдала. Мы с ней вместе в «домовых» ходим. Я женщина замужняя, серьезная, меня бояться не надо.
— Да как вас хоть звать-то? — спросил Олесь, стараясь подавить улыбку.
— Ах, нехорошо как! С супругом моим надираетесь, а несчастную, которая из-за этого страдает, не знаете…
— Вы жинка Петровича?
— У меня и свое имя есть: Мария… Мария Третьяк.
— Ну, будем знакомы. Мне чоловик ваш много о вас рассказывал.
— Это он любит. Никак не отучу. Про собак не говорил? Ну как же, у него сейчас коронный номер: «На твою жену напали собаки». — «Сами напали?.. Ну, так пусть сами и отбиваются…» Не говорил еще? Значит, давно не встречались… Скажет.
«Ох, лихая бабенка!», — подумал Олесь, чувствуя, как на губы снова выползает глупейшая улыбка:
— Зачем я к вам? Сейчас объявлю. У меня брат Костька, вы с ним в хирургической лежали. Мамочка его еще зовут.
— Он ваш брат?
— А вы думали: милый?..
— Ну-ну! — уже выжидательно произнес Олесь. Все, что он мог вспомнить о пресловутом Мамочке, еще больше настораживало. — Стало быть, брат. Ну и что?
