Какая масса впечатлений! Первое знакомство с залом, Макс, цыганка Роза, Надежда Николаевна, гадание на окурках, хозяйка, Мишка Уксус, болеро, негр, индусы, пожар, Вун-Чхи, мелодекламация, припадок, — все это путалось, мешалось, и от всего у нее сильно трещала голова.
Надя разбиралась-разбиралась в этой путанице и подумала, что хорошо бы теперь вырваться из этого ужасного, душного, накуренного зала на улицу, на свежий воздух и прильнуть пылающим лбом к холодному чугунному фонарю.
— Надя! Что ты, оглохла?! — услышала она вдруг.
Она вскинула голову я увидала, как Антонина Ивановна, стоя в дверях, делает ей какие-то знаки глазами и руками. Надя вскочила, поправила платье и поспешила к ней.
— Что?
— Тебя хочет видеть один господин, — сказала Антонина Ивановна.
Сердце у Нади сильно забилось. Она догадалась, в чем дело, и спросила:
— Меня?.. Какой?
— А этот.
Антонина Ивановна отодвинулась, и Надя увидала желавшего видеть ее господина. Он стоял, прислонившись правым плечом к стене, и глядел на нее через большие синие очки.
Надя чуть-чуть улыбнулась.
Господин с трудом стоял на ногах и ежесекундно подносил руку к смятому и испачканному алебастром котелку, который сползал на нос. Он был невысокого роста, одет в черное шевиотовое пальто с сильно обтрепанными рукавами, потертым бархатным воротником и большими пуговицами. Лицо у него было желтое, припухшее и поросшее светлой бородой.
— Вот вам барышня, — обратилась к нему Антонина Ивановна.
Он что-то промычал и неловко приподнял котелок, открыв при этом копну немытых спутанных светлых волос. Антонина Ивановна потом обратилась к Наде:
— Покажи им свою комнату.
— Пожалуйста, — сказала Надя и быстрыми шагами пошла вперед.
Он отлепился от стенки и, шатаясь, последовал за нею.
Войдя в комнату, Надя потушила лампочку, так как в окно глядело утро. Пока Надя возилась с лампочкой, он стоял посреди комнаты, засунув глубоко в карманы пальто руки, и молча следил за каждым ее движением.
Бледный свет утра лежал на его лице. Оно было сонное, усталое, страдальческое и внушало сильную жалость.
— Вы позволите присесть? — спросил вдруг он тихо.
— Конечно, — живо ответила Надя и подсунула ему стул.
— Мерси.
Он кивнул головой, рухнул на стул, как подстреленный, свесил голову на бок и моментально захрапел.
Надя растерялась. Она совсем не ожидала такого реприманда.
"Вот тебе и пассажир", — подумала она.
Ей в одно и то же время было и смешно и жалко. Она видела, что человек сильно устал, охотно разрешила бы ему поспать, но она не имела на это права. И она стала тормошить его:
— Господин!.. А, господин!
Господин перестал храпеть, медленно поднял голову и забормотал:
— А?.. Что?.. Пардон… Я, кажется, уснул…
Он затем выровнялся на стуле, снял котелок, провел рукой по потному лбу, протяжно и сонно вздохнул и прибавил разбитым голосом:
— Ах… Я так устал, так устал… Я всю ночь не спал… шлялся…
Наде сделалось неловко. Она вспыхнула и проговорила:
— Ничего… Я не будила бы вас, только хозяйка…
— Да, да, да! — Он опять протяжно вздохнул и надел котелок. — Что же прикажете, сударыня, делать, ежели у человека пристанища нет? Странное дело! — Он засмеялся горьким смехом. — У каждой твари есть пристанище. А у меня вот нет. А вы видели когда-нибудь человека без пристанища? Это самый несчастнейший человек в мире. Помилуйте! На дворе — дождь, слякоть, снег, а он слоняется по кабакам и трактирам. Принужден слоняться.
Он умолк, уставился своими синими очками в Надю, точно ожидая ее сочувствия, и опустил голову.
Надя заинтересовалась. Она присела на кровать и стала ждать, что будет дальше. Господин скоро опять поднял голову, уставился в нее очками и проговорил:
— А знаете, с каких пор я лишился пристанища?
— С каких? — спросила Надя.
— С тех пор, как женился.
Надя сделала удивленное лицо.
— Вы удивляетесь? Не так ли? — спросил он. — Гм! Когда вам расскажу все подробно, вы перестанете удивляться. Уверяю вас. А хочется, безумно хочется кому-нибудь рассказать, открыть душу. Знаете? Я пишу теперь роман "Человек без пристанища". Я уже написал две с половиной главы. Эпиграфом к моему роману будет: "В женитьбе обретешь свою смерть". Это мой собственный эпиграф. В этом романе я рисую прелести семейного очага. Семейный очаг! Подумаешь: какие великие слова. Ха, ха, ха! — Он вновь засмеялся горьким смехом.
Усталость и сонливость покинули его, и он заговорил горячо и шибко: