Янкл сплюнул сквозь зубы в сторону:
— На третий день тебя отыщут и вернут домой.
— Кто?
— Да мамаша твоя, — ответил Янкл, вытирая усы.
Пенек:
— Не нужен я ей… Она меня не любит!
— Ничего не значит. Удерешь — скандал подымет!
— Почему?
Янкл начал раздражаться.
— Потому! Гонору в ней много! Не допустит она этого! Конфузно ей будет, что сын стал подручным у ремесленника. Не потерпит она этого.
Пенек верит Янклу. Ведь он всегда разговаривает с ним как со взрослым, как с равным.
Пенек стоял возле Янкла, подавленный, ни о чем не думая, не находя слов. Впервые в жизни он почувствовал себя в тисках. Он родился в большом богатом доме, и ему гораздо хуже, чем Цолеку…
Об этом-то он и хотел поговорить с Борухом.
— Борух, поди сюда! Послушай, это секрет. Никому не скажешь?
Борух:
— А что? Скажи!
Пенек:
— Нет, побожись сначала…
Борух охотно побожился и, равнодушно выслушав Пенека, отнесся к его словам очень холодно. Глядя на голубое небо, подергивая вздернутым носиком, он ничего не ответил, а повернулся и пошел к своей компании.
Ясное дело, у Боруха свои заботы, не станет он горевать о судьбе Пенека, хотя Пенеку сейчас, пожалуй, хуже, чем сыну последнего нищего, побирающегося под окнами. Боруха, видно, несравненно больше занимает беседа с товарищами. Там все такие же, как и он, рабочие ребята, а Пенек все же не совсем свой. Как-никак Пенек один из обитателей богатого «белого дома». Увидят, что ты дружишь с ним, и тут же о тебе подумают: «Подлиза!»
В центре кружка стоит мальчик в кепке. Все лето он проработал у столяра в большом городе. Мальчуганы взирают на него с уважением, смотрят ему в рот, боятся упустить словечко из его рассказа. Его зовут Нахке, он сын Алтера Мейтеса. Ему тринадцать лет, но на вид можно дать и все четырнадцать, а то и пятнадцать.
Люди, выйдя из синагоги во двор, спрашивают полушутя:
— Как же так? Учил тебя отец и библии, и талмудом с тобой по ночам занимался. До двенадцати лет возился с тобой. Значит все это прахом пошло?
Нахке как будто и сам так думает: «Все это прахом пошло», — однако молчит и ничего не отвечает. Он глядит на людей, по своему обыкновению, не только глазами, но и бровями, и крепким, густо заросшим лбом. Его широкий нос — единственная часть лица, сохранившая в себе что-то детское, — делает лицо Нахке каким-то чужим. Густые, сросшиеся, насупленные брови намного темнее волос, намного темнее даже его глаз. Единственный недостаток Нахке — его сутулость. Со временем у него будет такая же спина, как у его отца, Алтера Мейтеса, о согбенной спине которого остряки в городе говорят:
— Это — горб не от старости, а от страха божьего!
А у Нахке если и вырастет горб, то уж не от страха божьего, а от кое-чего другого.
Теперь, стоя под яркими лучами солнца в кругу мальчиков у входа в синагогу, он смешно выпячивает свои беспокойные губы, пробует говорить басом. Рассказывает он очень медленно, внятно, отчетливо. Всем своим видом он как бы наглядно показывает мальчикам, что можно и не молиться, можно не бояться мстительного бога в «грозный» праздник Нового года. Сейчас он рассказывает ребятам о своем хозяине:
— Это тебе не простой столяр. Он фабрикант. У него целая мебельная фабрика. В прежние годы хорошую мебель выделывали только в Житомире. И мой хозяин тоже житомирец. Лопатами деньги загребает. Дочку обязательно за доктора замуж выдать хочет. Мы ему говорим: «Надо бы плату повысить». А он грозится: «Фабрику закрою».
Нахке спрашивают:
— Вот ты сказал: «Мы ему говорим». Кто же это «мы»?
— Как кто? Мы, рабочие…
Он обводит глазами ребят, словно подсчитывает, сколько их.
— У нас на фабрике, — говорит он, — одних рабочих девятнадцать человек. Да еще ученики есть.
Мальчуганам странно слышать эти слова: «мы», «у нас». В городке все говорят «завод», а Нахке все время бубнит незнакомое слово «фабрика». Из-за этого слова Нахке кажется ребятам смешным. Однако ему это прощают. Видно, в большом городе, откуда Нахке приехал, все говорят не «завод», а «фабрика».
Нахке опять вглядывается в лица мальчуганов, пристально смотрит на них не только глазами, но и бровями и лбом и, словно желая испытать их, неожиданно бросает тихо:
— Нас агитируют…
Непонятное слово «агитируют» кажется молодым слушателям Нахке очень таинственным: не слово, а бомба! Однако никто из мальчиков не решается спросить у Нахке, что это значит, — все молчат. Но именно поэтому и кажется, что все спрашивают: «Что это значит?»
Нахке говорит:
— Нас учат читать и писать по-русски. Да и вообще не давать себя в обиду хозяину, не потакать ему!
Шмыгнув носом, Борух спросил:
— Кто же вас этому учит?
По тому, как Нахке озирается по сторонам, видно, что он хочет сказать: «То-то и есть, что это — секрет…»
Однако вслух он говорит:
— Находятся такие люди…
Тут как раз на Нахке натыкается его отец, Алтер Мейтес. Алтер пропах синагогой. Он весь в слезах, он усердно молится с раннего утра. По некоторой неотложной надобности он выходил во двор и возвращается теперь в синагогу. От нескончаемых молитв лицо его сделалось безжизненно бледным.
