Еще при жизни Хаима Пенек не раз заглядывал сюда. Бывало, вынимал он наудачу из мешка книгу, разглядывал еврейские буквы, такие же, как и в библии. Он пробовал читать их и удивлялся: каждое слово в отдельности понятно.
Эти тяжелые книги, казалось ему, похожи на людей, некогда почтенных, а ныне впавших в немилость. Как-то на чердаке в синагоге Пенек обнаружил истрепанные, уже негодные молитвенники и разрозненные страницы из богословских книг. По заведенному обычаю, их там бережно хранили, как останки святых. Пенеку казалось, что книги на чердаке Цирель и груды страниц на синагогальном чердаке связаны общей судьбой. Однако раа Цирлины книги хранятся не там, не в синагоге, значит, они какие-то «иные».
Из лежавшего в углу мешка, наполовину пустого, Пенек извлек тоненькую, узкую книжку в тисненом переплете с черным коленкоровым корешком. От книги пахло плесенью и переплетным клеем. Книжка была старенькая, а переплет новый.
«Довольно красивая книжечка! — подумал Пенек. — Человек, которому она принадлежала, видно, ею очень дорожил — не поскупился на красивый переплет».
Перелистав несколько страничек, Пенек убедился: слова точь-в-точь такие же, как в библии, которую он изучал в хедере.
Тут он забыл о всех своих горестях, растянулся на сене у чердачного оконца и стал читать, переводя слово за словом, как в хедере:
— «Boir» — в городе… «Madrid» — Мадриде… «hahemiso» — шумном…
Пенек задумался: «Большой, должно быть, город, если так шумно на улицах, должно быть, много карет, всадников, пешеходов, блудницы на каждом углу, как это сказано о нем в библии: „Горе кровожадному городу: весь он полон разбоя, не прекращается в нем грабеж. Только и слышишь хлопанье бича и стук вертящихся колес, ржание коня и грохот скачущей колесницы“».
У Пенека такое чувство, точно он слишком далеко забрался в этот большой город.
И вдруг из-за строк книги выглянули: главная площадь Мадрида, — церковный перезвон, громадная процессия, множество духовенства в золоченых ризах с крестами в руках, дымящиеся кадила и бесчисленные толпы людей, потоками приливающие со всех концов города. Посреди площади — пылающий костер, окруженный монахами. Пенек сообразил: «Инквизиция!»
«Инквизиция» для Пенека знакомое слово. Пенек немало слышал об инквизиции и дома и в хедере. Но в книжечке о ней повествовалось необычайными древними словами, совсем как в библии, и эти старинные слова страшно отдаляли события, как перевернутый бинокль Шейндл-важной, когда Пенеку удавалось в него посмотреть. Все рассказы в книге могли быть выдумкой, как и всякий рассказ, — это Пенек знал. Но он все же думал о прочитанном, как о чем-то очень важном, что необходимо запомнить, хотя неизвестно для чего. Скоро рассказ до того увлек мальчика, что он забыл обо всем на свете… К костру, пылавшему на улицах Мадрида, вели еврея со всей семьей. Еврей был в праздничных одеждах. Его взволнованное лицо излучало свет. Глаза сверкали и улыбались. Пенек недоумевал: «С чего это на него такое веселье напало? Ведь его сейчас сожгут вместе с женой и детьми».
В неистовой набожности этого человека Пенек почуял такую же опасность для себя, как и в исступленном благочестии своей матери. Такое же чувство он испытал в школе, когда учитель читал древнее сказание о еврейской матери, зарезавшей своих семерых детей, чтобы уберечь их от служения идолам. Пенек тогда не мог понять, зачем об этом рассказывать? Что может быть страшнее этого рассказа? Родная мать с остро отточенным большим блестящим ножом в руках подходит к своему детищу и говорит:
— Дитя мое, дай я тебя зарежу, чтобы тебе не пришлось поклоняться идолам.
Пенеку это напоминает слова, сказанные однажды его матерью: «Чем мне видеть тебя таким нечестивцем, уж лучше бы тебя господь прибрал в детстве!»
И теперь, весь проникнутый глубоким отвращением к инквизиторам, сжигающим на кострах людей живьем, Пенек не видит разницы между набожностью кардиналов и набожностью своей матери.
Книжечка рассказывала: вокруг костра громко бьют барабаны — еврея бросили в костер.
Ах, эта барабанная дробь! От нее туман в голове, она путает мысли. Пенек чувствует: вот-вот и его голову затуманят барабанным боем. Но нет же, он не дастся!
Из всей обреченной на казнь семьи, о которой повествует книжка, его больше всего занимает самый маленький мальчик — крохотное существо в детском костюмчике. Он глядит с невинным любопытством на костер, не понимая, куда его ведут.
Что же с этим мальчиком будет? Неужели и его бросят вслед за старшими в огонь?
Нет, дудки! Под барабанный бой, среди толпящегося народа маленький мальчик внезапно исчез. Откуда-то протянулись чьи-то руки, подхватили мальчика и, накрыв его широким плащом, скрылись. Мальчик точно сквозь землю провалился. Пенек готов поклясться: он знал, что так будет! Главный кардинал взбешен. Стражи рыщут в толпе, словно дикие звери, ищут исчезнувшего мальчика, не могут отыскать… Постой же! Чьи же руки могли его похитить?
