– Ах ты, фулюганка! Поблуда чертова! Явилась – и сразу руки распускать?!
– Тебя казнить мало, предательница! Да и Дуську – за то, что в бардаке блистала!
– Сама ты у фрицев на скрипочке пиликала. Ага! В ресторане развлекала… А Дусенька – чистая и непорочная! И теперь она машинисткой у генерала в Красной Армии, и ты не смей ее касаться!
Вдруг полутемный коридор высветился. В озаренном солнцем проеме двери родительской квартиры возник женский силуэт с острыми плечами, с таким знакомым очертанием головы.
– В чем дело? Что за скандал? – строго спросил родной голос, очевидно, из-за простуды немного хрипловатый.
– Мама? – выдохнула Фаина, и – в полный голос, веря и не веря происходящему: – Мамочка, ты?!
Они стояли в обнимку на пороге своей квартиры и, как дурочки, ревели. И, может быть, эти минуты встречи, столь невероятной на фронтовых дорогах, для обеих были самыми счастливыми за полтора года разлуки. Еще не произнеся ни слова, лишь заглянув друг другу в глаза, они поняли, сколь много изменились обе.
– Доча! Дочурка моя ясноокая! Надо же так… Нашлась! – улыбаясь, говорила Регина Ильинична, украдкой вытирая слезы. – Я ночью приехала. Увольнение на сутки выпросила. Стала о тебе спрашивать, – никто не знает. Правда, Акулина Смирнова рассказала, как ты осенью приходила… Знаешь, что с бабушкой?
– Да. На нее донесла тетка Зинка.
– Я сообщила в НКВД. Ей несдобровать…
– О папе хоть что-нибудь известно?
– Нет, разыскать его не удается. Давай верить в лучшее! А с Зинкой не церемонься. Преступницу должно настичь возмездие!
– Я вышвырну ее из нашего дома! – в сердцах пообещала Фаина. – У меня достаточно возможностей, чтобы это сделать.
– О случившемся мне сообщил в декабре Вася Хорсекин, твой одноклассник. Он в нашем корпусе служит. Был здесь, когда пришли немцы.
– Ты читала письмо бабушки?
– Да, и взяла его с собой… – Регина Ильинична закрыла лицо ладонями и, пошатываясь, села на диванчик. Фаина, расстегнув свой старенький полушубок, пожалованный в Серафимовке одной из жительниц, Балыкиной Лидией, опустилась рядом. Припала к маминой груди, стала гладить ее волосы, рыжевато-черные, жестковатые, уже с редкими ниточками седины…
Соседский мальчишка пришел за гвоздодером, которым Регина Ильинична открывала дверь квартиры. Теперь он понадобился в доме напротив, куда тоже вернулись жильцы. И это появление забавного, курносого пострела как-то оторвало от затянувшейся печали. Мама опять стала просто мамой, выложила из армейского вещмешка три банки тушенки, полбуханки хлеба, несколько яблок, глудку сахара и пошла к Смирновым за кипятком. Еще не остыв от своего горя, – душа обожженно ныла, скорбела по Якову, – Фаина в полрадости воспринимала происходящее. Да, это было божьим посланием, милостью, обрести именно сейчас родного человека, разделившего беду.
Фаина осмотрела комнаты, забрела в свою спаленку. Оттого, что от раздобытой где-то буржуйки исходило слабое тепло, квартира обрела жилой вид. Мама успела вымыть полы, прибраться, стопочкой сложила книги на этажерке. Фаина подошла к платяному шкафу и вскрикнула: он совершенно пуст! Запоздало заметила, что и кровати застланы старыми покрывалами, и нет ни одной подушки.
– Обчистили квартирку не хуже воров. – Трезвым взглядом вновь окинула комнаты Фаина. – Значит, надо у Тархановых делать обыск.
И стало понятно, почему мама не переоделась, не сменила свою гимнастерку с подшитым белым воротничком, суконную армейскую юбку, обтягивающую ее стройную фигуру, мягкие, подогнанные точно по икре, яловые сапожки.
Наледь на мутных стеклах окна стала оплывать, в верхние блюдца проталин открылась полоса бирюзового неба, гроздья калины, прихваченные вьюгой. Пропорхнула синица. Тут же явился щеголь дрозд в черном лоснящемся оперении. Фаина, слыша шаги мамы по коридору, повернулась к двери, и как только та вошла, неожиданно девичьей, забытой интонацией вымолвила:
– Мамочка, вчера Яши не стало… Мы партизанили вместе. Настоящий мужчина! Правда, у нас ничего не было… Просто дружба… Он – однолюб. Не могла успокоиться… И вдруг ты приехала! Почему так бывает?
Регина Ильинична задержала взгляд, поставила кастрюльку с кипятком на стол. Тихо обняла подошедшую дочку. Ей нечего было ответить.
Вовсе не взгляд иудейки, обреченной, как и ее малютка, на гибель, а перенапряжение, бессонные ночи, пьянство стали причиной нервного срыва Павла Шаганова. Припадок, напоминающий эпилептический, негаданно повторился спустя двадцать три года. Тогда ему предшествовала атака в конном строю, рубка, из которой Павел выбрался испятнанный кровью красноармейцев, толком не умевших и клинки держать. Уже на следующий день есаул поборол зазорный для казака недуг и был готов к новому бою за Крым. А теперь, далеко не молодому, ему оказалось трудней обрести душевную и телесную крепость. На неделю задержался он в Тихорецке, пролежал в госпитале люфтваффе. И хотя шатало, и кружилась голова, нужно было срочно отправляться в Ростов.
