Казаки спали вповалку на теплых осенних травах. Разбитый, искореженный осколками сад щетинился ветками, стыл в призрачном освещении фронтового зарева. Лошади, сведенные в косячки, жадно выбирали из навешанных на головы торб молодой овес. Еще не привыкшие к грохоту сражений, они шарахались, тревожно ржали. Яков, борясь с дремой, приподнимал голову, прислушивался, – нет, не его Мотя, – и проваливался в полузабытье. В разгоряченном сознании путались картины минувшего дня: казачья лава, стекающая по склону холма, разлив подсолнухов и ползущие по нему танки, вспышки залпов, бешеная скачка, небо в черных лентах дыма, бегущие и стреляющие немцы, рев их настигающих донцов, зеркальные круги шашек, приторный запах крови, лихорадка круговой обороны и надвигающаяся новая волна танков с крестами на башнях, – и даже сквозь дрему ощущал Яков ознобную остроту страха…
После полуночи эскадрон Сапунова выдвинулся в составе головного отряда за конной и танковой разведкой. Штурм, намеченный штабом на три часа ночи, перенесли. Решили подтянуть к городу артполк Чижевского.
Заменивший раненого командира взвода старший сержант Шаганов спешенной цепью сосредоточил казаков на вершине холма. На востоке чуть брезжило. И вскоре в той стороне послышался слитный гул.
– Наши бомбардировщики! – безошибочно определил Ванюшка Каргин, казачок с Верхнего Дона, всматриваясь в светлеющий край неба. Но, опережая армаду, пролетел над головой «илюша», сбросил осветительные ракеты. Ясно проступили очертания крыш, пики пирамидальных тополей, линии улиц, а чуть дальше, – железнодорожная станция, фермы семафоров, башенки и пакгаузы. Самолеты приблизились настолько, что от рева моторов заложило уши. Конусы взрывов разом высветили станцию. Скорые пожары разгорелись, разгорелись по всему городу…
Штурм Волновахи с окончанием авианалета развернулся по нескольким направлениям одновременно. 41-й полк бился за станцию, 39-й сражался на юго-восточной окраине, а командиру 37-го было приказано Слановым атаковать с юго-запада.
Эскадрон Сапунова стремительно влетел в утренний город. Яков, скачущий впереди взвода, с белой повязкой на рукаве, чтобы казаки его опознавали, свернул в переулок, выполняя приказ старшего лейтенанта. Нужно было отсечь отступающего врага. Рядом горячил дончака Михаил Заболотнов, черночубый вешенец, – и лучом сверкала в его вознесенной руке старинная шашка. На полкорпуса отставал усач Левшунов, из Семикаракорской, за ними – братья Казьмины, Иван и Леонид. Плотно примыкали, торопили коней остальные сабельники. Уже различимы были не только просвет широкого переулка, но и листья деревьев, алые слитки яблок, астры в палисадниках. За взводом взметалась, зависала пыль. Катился собачий лай. Пугливо захлопывались ставни…
Но вот в конце переулка замаячила воронка. Яков взял ближе к забору. И с разгону вымахнул на улицу! Метрах в двадцати желтел закамуфлированный «мерседес». Возле дымящей полевой кухни, шеренгой, стояли сонные фрицы с котелками в руках. Яков смешался: пленные или нет? Ужас, полыхнувший в глазах иноземцев, не оставил никаких сомнений.
Казаки налетели тучей! Худощавый офицер, с рыжим хохолком, попытался на бегу к автомобилю расстегнуть кобуру, – Яков обрушил клинок с такой мощью, что черепная кость издала треск. Ленька Казьмин бил из карабина сплеча, каждым выстрелом укладывая по фрицу. С безумной яростью гонялись сабельники за пехотинцами, прыгающими через заборы, укрывающимися за стенами домов. Смерть кружила по улице, собирала душеньки! Яков, объятый отчаяньем, и следил за подчиненными, и сам бросал Мотю от двора ко двору, стреляя из автомата!
Встречные очереди вдруг ударили из-за дальних строений. И казаки развернули лошадей. Теперь они стали мишенью для вражеских стрелков! Сраженный в спину, упал со своего трофейного коня станичник Ладжаев. Вскрикнул и схватился за плечо Ванюшка Каргин. Громко заржала, валясь на передние ноги, каурая сержанта Тулева. Яков услышал, как пуля цвинькнула по котелку в его вещмешке, притороченному к седлу.
Оставив двух казаков с ранеными и лошадьми, Яков повел за собой бойцов. Там, где несколько минут назад воины убивали друг друга, мертвела тишина. Сторонился взгляд распростертых немецких солдат. «Мерседес» успел умчаться, а тело офицера подплыло загустевшей, киселеобразной, черной кровью. Яков, подавив приступ тошноты, поторопил казаков дальше. Взвод прочесал дворы, пленил каптенармуса, от которого по-бабьи пахло луковой зажаркой и дымом.
К полудню полк Беленко закрепился у горы Могила-Гончариха. Яков получил приказ продвинуться со взводом севернее. Едва успели спешиться и отвести лошадей за хаты, как из дальнего леса, тронутого первой позолотой, выползли танки – могучие «тигры» и легкие в движении «пантеры». Позади них рассыпались автоматчики.
– Будет нам крупорушка! – взволнованно заметил Левшунов.
– Хочь бы дали, сукачи, покурить да окопаться, – проворчал Борис Чикин, заряжая карабин.
