– Ты, маманюшка, сны глядишь, а на хутор немцы лезут. Слышишь, пушки? Давай в погреб сховаемся!
Спросонья Лидия не сразу сообразила.
– Какие пушки?
– Да на берегу! Близочко…
И верно, в поречье перекатывались гулы. Они доносились с разноголосицей ветра как будто издалека. Но громущие удары вдруг ахнули по соседству, сотрясая речную излучину. По окнам стегануло дождевым кнутом. И, не тая одури, ветер загудел верхушкой осокоря, прогрохотал – к пустым хлопотам – опрокинутым ведром. Жулька заметалась на цепи, подхватывая собачий переполох. Точно дразня, шквалистые порывы обложили двор шумом и посвистом, жа-а-алобно, как в дудки леших, заиграли в кривые водосточные трубы. Но на минутку притихло, – и Лидия распознала знакомые с детства, радостно волнующие раскаты.
– Это не пушки! – улыбнулась она, тормоша сынишке вихры. – Речку, слава богу, взломало. Ледоход! Может, скатится вода. Веселиться в пору, а ты забоялся.
– И ничуточки! А как деда Тихон наказывал доглядать, то и доглядаю, – пробубнил Федюнька. – Шут его знает, что гремит. Я трошки спутал.
Предутренняя дремота заволакивала сознание. Лидия прильнула к сынишке, затаилась, ощущая беззащитную легкость его тельца, тонкость рук, талый, чудесный, до слез волнующий запах кожи.
– Спи, защитничек мой родной, – не сдержалась она, охваченная жалостью. – А утром картошки сварим!
Федюнька согрелся и, высвободившись из постельной тесноты, вскарабкался на подушку. Засопел, прикидываясь спящим. А сам недоверчиво вслушивался в ненастную темень. Ее коломутили петушиные запевки, лай, неведомые скрипы и стуки, завывание в дымоходе.
– Мамань, а Танька Дагаева сказала, что в трубе домовой воет.
– У него другие заботы. Он двор и хату оберегает. А это – ветродуй степной.
– А как он, домовой, оберегает?
– Тайком. Вот сейчас, может, стоит возле кровати и на нас смотрит.
– Ух ты-ы… – изумился мальчонка и прижался к матери. – А он дюже страшный?
– Ты бы не говорил так: «трошки», «дюже». Как старичок, ей-богу! Надо выражать мысли грамотно, как в школе учат.
– А домовой на кого похож? – не унимался Федюнька.
– Как тебе сказать… – задумалась Лидия, припоминая сказки и поверья. – Пожалуй, на человека. Только поменьше и шерстью весь покрыт.
– А что лопает?
– Он же – дух бестелесный. Ему еды не нужно.
– Вот это да! – снова воскликнул Федюнька с изумлением и, помолчав, серьезной интонацией, напоминающей дедову, рассудил: – Картошки – на дне ящика. Давай потерпим. А как посадим, уродится, тогда и наедимся от пуза.
– Далеко до лета! А у тебя ребра, как карандашики, перечесть можно.
– Летом и тютина, и сливы, и груши…
– Ты бы не растравлял себя. Не фантазировал! Даст бог, до зелени дотянем.
– Мы с Колькой Наумцевым на сусликов собираемся. Может, выльем, пока в балках вода. С мясом будем! У него и собака зверьков берет!
– После расскажешь. Закрывай глазки и – спи. Ни о чем не думай, – остановила говорушку Лидия.
А на дворе ярился ветер, то усиливая, то относя громыханье ледохода. По окнам сек дождь, дребезжал отошедшим от рамы стеклом. Федюнька почему-то вздыхал, ворочался, привлекая внимание дремлющей матери. Наконец, не выдержал, вымолвил жалобно:
– Как же не думать, когда пацаны задразнили. Проходу не дают. А вчера и побили…
– Тебя? Батюшки светы! За что?
– Да Коляденок… Приставал, обзывался. В лужу глубокую копырнул, а я его по ряшке! Он с их края мальчишек подговорил… Только я, маманюшка, не заплакал!
– Горе ты мое луковое! – попеняла мать, встав на колени и ощупывая голову своего сорванца. – Нигде не болит? Правда? Ну, зачем ты с верзилой схватился? Всем клички дают. Ты не отзывайся!
– Я пробовал. Не отстают! Так «фрицем» и крестят. И дедушку Степу ругают по-всякому. Витька брехал, что он немцам ботинки лизал. А я, как услышу, снова Коляденку врежу!
– И дай! – вырвалось у Лидии, опаленной гневом. – Заступись за дедушку!
– Я помню, он мне пряник здо-оровенный привозил! И стишку учил: «Вот уж солнце встает, из-за пашен блестит». А деда Тихон показывал, как драться. Разок под дых, опосля – по скуле.
Лидия обхватила сынишку за плечи, сбивчиво зашептала:
– Никого первый не трожь. А если обидят, – не робей! Дай сдачи! И помни… Все твои родные – хорошие люди. И дед Степан был справедливый человек. Витькину сестру из списков вычеркнул, чтобы в Германию не угнали. А теперь этот паршивец… Ты не слушай их! Они дразнят по глупости. И так говори: вот вернется отец с фронта, он вам языки укоротит!
Поддержка матери Федюньку окрылила. Он подождал, пока она уляжется, и решительно предложил:
– А давай уедем! Мне места мало, – клюют. Тебя в тюрьму сажали. Папанька еще на войне. Может, к бабушке Поле удерем?
– Знать бы, где они сейчас, – со вздохом отозвалась Лидия и, отвернувшись к стене, окаменела. Лишь подрагивало неприкрытое одеялом плечо. Федюнька догадался, что маманюшка плачет. И не шевелился, молчал, боясь расстроить еще сильней. Наказывал дед Тихон терпеть и тайны хранить. С возникшим перед глазами образом бородатого прадеда, по ком скучал, он и уснул…
