– Вы что, мадам, ослепли? Не видите, чья машина? – проговорил, задыхаясь от негодования, охранник. – Прочь с дороги!
Кто сидел рядом с шофером, рассмотреть было мудрено. Только кубаночка серого курпея да наполовину утопленное в шарф лицо виднелись из-за высокого капота. Слушая перепалку, неведомый пассажир задвигался. Неспешно оттолкнул свою дверцу и вылез. И в этом человечке, в кителе с генеральскими погонами, сверкающими орденами, казаки потрясенно узнали Селиванова. Комкор протянул Регине Ильиничне руку. Она, чуть смутившись, подала свою узкую ладонь.
– Если не ошибаюсь, – Регина Ильинична? Самая симпатичная женщина в корпусе? – прищурившись, глухим веселым голосом уточнил генерал.
– Так точно! Гвардии капитан медицинской службы Гулимовская. Мы едем…
– Я слышал. Не надо… Зоя, – обернулся комкор к бравому водителю, вылезшему на зов. – До Калараша близко. Там в танковой мастерской заправишься. Поделись с доктором.
Помолчав, понаблюдав, как неунывающий Зиновий Бурков сцеживает в ведро нерадивого водителя бензин, Селиванов вновь повернулся к военврачу.
– Я вас с Кизляра помню. И Нину Исааковну Грабовскую, и Соломона Иосифовича Берковича, и Чварона… Я посылал казаков в бой. А вы их с того света возвращали. Зимой в кошарах, при «летучих мышах», в полутьме оперировали. Спасибо великое! Жалею, что врачей мало награждал. Награждал, но – мало!
– Еще успеете, Алексей Гордеевич. Раненых хватает, – грустно сказала Регина Ильинична. Наметанным взглядом она отметила, как похудел, постарел комкор за последние полгода. На обтянутых скулах пламенел чахоточный румянец.
– Увы. Сдал корпус Горшкову. Принудили лечиться. Вот, в Крым Зоя везет. В путешествие по чеховским местам, – не без раздражения сыронизировал Селиванов. – Не нужен… Впрочем, я и сам понимаю. Здоровье стало ни к черту! Немолод. Одно хорошо: сохранил корпус, довел до границы.
Комкор закашлялся, выхватил из кармана галифе носовой платок. А когда отнял его от лица и скомкал, – на белой ткани багровели крапины крови.
– Хайям по этому поводу верно сказал:
– Вы поправитесь, товарищ генерал. В Крыму станет легче, – подбодрила Регина Ильинична, выдерживая его растроганный, прощающийся взгляд.
Проехали недалеко.
Перестрелка на краю деревушки заставила шофера санитарной машины свернуть с дороги. К ним подбежал ефрейтор с автоматом и объяснил, что квартирьеры наткнулись на двух скрывающихся в крайней хате немцев. Дорога под постоянным обстрелом. Регина Ильинична, взбешенная новым препятствием, сама пошла к командиру спецотряда. Ее сопровождал Яков. Старший лейтенант, хмуролицый богатырь, военврачу наотрез отказал:
– Нет! Не пропущу, пока не подавим огневую точку.
– Почему же вы не атакуете? Их двое, а вас – целый взвод.
– Бойцов жалею. Подвезут пушку. И одним выстрелом наведем порядок, – объяснил смершевец, поглядывая вдаль, откуда должна была показаться артиллерийская упряжка. Плачущая здесь, в глухом садике, молдаванка не сразу вызвала интерес. Потерянно мотая головой с растрепанными волосами, худенькая женщина глядела через улицу, на хату, стены которой чернели, изрешеченные пулями. Нетрудно было догадаться, что это – хозяйка. Она подбежала к военврачу.
– Товарэш! Пермитецимь сэ трек! – затянула жалобно, обращаясь к Регине Ильиничне. – Дар аичь… Дар аичь… Дудуе! Бэецашуле![25]
И точно по ступеням лестницы провела по воздуху рукой, что-то показывая.
– Не пойму, о чем она просит? – обратилась Регина Ильинична к закурившему командиру.
– Какая разница? Ну, дети у нее там.
– И вы собираетесь пушкой… навести порядок?
Смершевец посмотрел свысока, отчеканил:
– Прошу мне не мешать! Здесь я командую! А вы… лечите! И не лезьте, куда не просят! И вообще… Ожидайте у машины!
Регина Ильинична слушала, бледнея.
– Я старше вас по званию. Не смейте повышать голос! Вы – советский офицер. И, вероятно, коммунист. Палить из пушки по детям?
Яков окинул взглядом улицу, дорогу и понял, что обогнуть этот отрезок невозможно, – шоссе тянулось вдоль берега Прута, стесненное цепью холмов. Старший лейтенант, скрипнув портупеей, демонстративно повернулся широкой спиной, побрел к кустам смородины, тонко благоухающей на солнцепеке. Немцы для острастки дали очередь. Мать, отирая лицо ладонями, заметалась по истоптанной земле. И вдруг, упав на колени, лопоча, подползла к офицеру…
– Шаганов! Принесите мою сумку, – приказала Регина Ильинична, расстегивая шинель, – в ее движениях, в выражении лица, в голосе проступали раздражение и решимость. Яков торопливо пошел к полуторке, остановленной метрах в двухстах. «Вот уж упрямая! Загорелось ей, – неодобрительно думал Яков. – Командир прав. Разок бабахнуть – и фрицы присмиреют».
