Но начали мы не с осмотра достопримечательностей, а с посещения Алексеевской глазной больницы, точнее — ее амбулатории.
Алексеевская больница находилась где-то недалеко от Красных ворот — вероятно, там, где находится сейчас Офтальмологический институт имени Гельмгольца. Славилась она тем, что ее амбулатория принимала всех больных, сколько бы их ни было и откуда бы они ни приехали, принимала если не в день приезда, то на следующий день.
Е. Я. Щукина и зарегистрировала меня, и привела к нужному кабинету, а оттуда пошла со мной к другому врачу, к третьему... Один, без нее, я вряд ли смог бы сделать все это: просто заблудился бы среди множества людей, в лабиринте комнат и коридоров.
Однако врачи, осматривавшие меня, ничего мне не сказали. Разговаривали они после осмотра с Екатериной Яковлевной, но и та ничего не объяснила. От нее я услышал только то, что придется пока подождать, что Михаил Иванович намерен показать меня профессору, но сразу попасть к этому профессору нельзя...
Я был в некотором роде разочарован посещением Алексеевской больницы, поскольку даже три врача, обследовавшие мое зрение, не пришли, очевидно, ни к какому определенному выводу и ничего не могли мне посоветовать.
Может быть, Алексеевская больница и вовсе выветрилась бы из моей памяти, если бы не одно обстоятельство, которое запомнилось гораздо лучше и взволновало меня гораздо сильней, чем посещение больницы.
Когда мы находились где-то уже совсем близко от больницы, я случайно обратил внимание на довольно большой дом, сложенный из красного кирпича, и, подняв глаза вверх — очевидно, для того, чтобы сосчитать количество этажей,— прочел вывеску. Меня аж обожгло всего!.. На вывеске — по темному фону ее — выпуклыми золотыми буквами было написано: «Редакция газеты «Новь».
Так вот где печатается та самая газета, в которой еще совсем недавно появились мои стихи «Просьба солдата», подумал я. И мне остро захотелось немедленно, сию минуту войти в этот кирпичный дом, войти и сказать всем, кто там будет: «Я тот самый деревенский школьник, что сочинил «Просьбу солдата»...»
Я был вполне уверен, что в редакции все хорошо помнят меня. Правда, к тому времени я уже отказался от мысли, будто живых, существующих вот сейчас поэтов нет вообще. Нет, я допускал уже, что живые поэты есть. Но их, по моим соображениям, могло быть совсем немного. И потому редакция, несомненно, должна помнить всякого, кто напечатал хотя бы одно только стихотворение.
И я воображал, как все удивятся моему появлению, как обступят меня, начнут обо всем расспрашивать... И уж непременно предложат: «Давай нам и другие свои стихи! Мы и другие напечатаем...»
Все это казалось таким реальным, что сердце мое бешено колотилось от радости, и я действительно готов был взяться за ручку большой двери, чтобы войти в «заветный дом». Но — увы! — решимость меня покинула как раз в тот момент, когда мы поравнялись с входной дверью. И, опустив голову, я с невыразимой грустью прошел мимо, не смея даже оглянуться назад. Я ничего не сказал Щукиной о том, мимо какого дорогого для меня дома мы проходили! О «Просьбе солдата» она также ничего не знала.
Е. Я. Щукина приходила в «Трудовое братство» через день или через два и каждый раз вела меня куда-нибудь. Именно с ней я впервые попал в Кремль, видел колокольню Ивана Великого, а также царь-колокол и царь-пушку, о которых в деревне ходили целые легенды.
Побывал я и в Третьяковской галерее, и в Музее изобразительных искусств на Волхонке. Но результаты от посещения этих сокровищниц искусства оказались самыми минимальными по причине чересчур большой моей близорукости. Мне очень хотелось рассмотреть знаменитую картину В. И. Сурикова «Боярыня Морозова», но я так и не мог этого сделать. Полотно — огромное, и чтобы оно все целиком попало в поле зрения, следовало рассматривать его, отойдя на почтительное расстояние. Но с такого расстояния я видел картину очень нечетко, расплывчато, а некоторые детали и вовсе ускользали от меня. Когда же я подходил к картине настолько близко, что рисунок воспринимался более четко, более ясно, то мог рассматривать поочередно лишь отдельные части ее: сначала, скажем, левый угол, затем середину и так далее. Таким образом, всю картину сразу я видеть опять-таки не мог. Точно так же обстояло дело и с картиной И. Е. Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», и с полотнами других художников. И если все же мне известны сейчас многие картины, то знакомился я с ними отнюдь не по оригиналам, а по репродукциям небольшого формата. Так же репродукции можно поднести к глазам на любое расстояние и только так ясно увидеть все, что изображено на них.
То же самое происходило и со скульптурами. Не были исключением даже памятники А. С. Пушкину и Н. В. Гоголю, которые я пытался рассмотреть: издали я видел их неясно, как некие силуэты. А подойдя ближе, я мог рассмотреть лишь отдельные части памятников, хотя, например, голову Пушкина я плохо видел даже с близкого расстояния, потому что памятник был слишком высок.
