Скоро я до того привык к Москве, до того освоился с ней, что и в одиночку мог ходить довольно далеко. И однажды, когда мне стало как-то уж очень не по себе от одиночества (Е. Я. Щукина из Москвы уже уехала), я решил поехать к своей сестре. Деньги на трамвай у меня были, и название фабрики, на которой она работала, я знал.
Отправился я перед вечером. Благополучно добравшись до Большой Тульской улицы, дальше пошел уже пешком. Прошел под мост, по которому проходила неизвестная мне железная дорога, и там, за мостом, на некотором расстоянии от него, разыскал нужную фабрику.
Стало уже темно, и в многочисленных каменных зданиях, окружавших меня, вспыхнули яркие электрические огни. А я в нерешительности стоял на фабричном дворе, не имея никакого понятия, в какое здание, в какую дверь мне надо идти, чтобы найти сестру. Мимо меня то в одну, то в другую сторону спешили работницы: иные шли в одиночку, другие— группами, а то и целыми толпами. И так как все они шли быстро, торопливо, я не решался остановить ни одну из них, чтобы расспросить о своей сестре.
Наконец одна из работниц сама подошла ко мне:
— Ты чего здесь стоишь? Ждешь кого, что ли?
Я рассказал ей, что приехал к сестре, да вот не знаю, как ее найти.
— А как сестру-то твою зовут? — спросила работница.
— Анна,— ответил я.— Анна Васильевна Исаковская.
— Так я знаю твою сестру, — обрадовала меня работница. — Только у нас ее Нюшей зовут...
— Верно, Нюшей,— подтвердил я.— Она сама мне рассказывала, что на фабрике ее прозвали Нюшей.
— А ты вот что,— продолжала работница,— ты подожди здесь, только никуда не уходи... Я сейчас сбегаю и скажу Нюше, что ты ее ждешь. Она сейчас работает: ее смена не кончилась еще...
И работница быстро исчезла.
Скоро ко мне подошла и моя сестра. Я даже не заметил, откуда она появилась, но сразу же понял, что она торопится: выбежала на улицу, не успев даже накинуть что-либо на плечи, хотя стоял довольно сильный мороз.
— Мишенька,— как всегда очень ласково, обратилась она ко мне,— как же это ты приехал, а я ничего и не знаю?.. Ты бы написал мне, что приедешь, так я бы ждала тебя. А то ведь я на работе... Ну да ладно. Я тебя сейчас отведу к себе, там ты и подождешь, пока смена кончится.
И Нюша сразу же двинулась с места, взяв меня за руку.
Идти нам пришлось недолго: «квартира» сестры находилась почти рядом с фабрикой, в трехэтажной (я успел сосчитать этажи) каменной казарме. Поднявшись на второй этаж и пройдя довольно длинный коридор, сестра открыла нужную дверь:
— Вот здесь!.. Садись на мою койку, а если хочешь, то и полежи... Я скоро вернусь... Если кто придет без меня, не бойся: это свои...
И сестра быстро исчезла за дверью. При тусклом свете электрической лампочки, висевшей под самым потолком, я начал рассматривать «квартиру» своей сестры Анны.
И хотя приехал я из деревни, где было и тесно, и грязно, и холодно, и голодно, все же сразу почувствовал и подумал, что совсем зря некоторые мои однодеревенцы завидуют уехавшим в Москву. Чему уж тут завидовать?
В комнате, где меня оставила сестра, в два ряда стояли узкие железные койки (их было не менее двенадцати), покрытые самыми дешевыми и к тому же изрядно потрепанными серыми одеялами. Проход между койками был так узок, что по нему едва можно было пройти. Пол в комнате— цементный, казавшийся очень холодным. Стены хоть и красились когда-то, определить их цвет было невозможно: так они загрязнились. Пахло сыростью, и у меня очень скоро начали замерзать ноги. Топили казарму, по-видимому, совсем плохо.
По малой нужде мне понадобилось разыскать соответствующее место, и я вышел в коридор. Место соседствовало с большой кухней, пол которой весь был залит водой: по-видимому, испортилась водопроводная труба и никто не собирался чинить ее. Поэтому в кухне, чтобы не промочить ноги, ходить можно было только по доскам, разбросанным во всех направлениях.
После я узнал, что сестре моей, оказывается, повезло: она-де живет в комнате, где размещены лишь женщины-одиночки. А то нередко бывает, что в одной комнате живут не только одиночки, а и целые семьи, да притом еще с детьми!.. Там уж не жизнь, а настоящий ад.
Сестра моя вернулась часа через два. Пришли и другие работницы из тех, что жили с ней в одной комнате. Мы с Анной немного посидели на ее койке (другого места и другой мебели для этого не было), поговорили кое о чем — говорить при этом пришлось шепотом, чтобы не услышали посторонние,— а потом она вдруг забеспокоилась:
— Мишенька, ехать тебе назад теперь поздно: уже вечер и ты можешь заблудиться, а то, не дай бог, под трамвай попадешь... А ночевать у меня нельзя: не разрешает. Пусть приходит хоть десять раз родной тебе, все равно не разрешают... Я сейчас сведу тебя к своей крестной: у нее переночевать можно... А завтра утром и поедешь к себе.
