И заковылял к себе в каморку.
Через пять минут раздался робкий стук. На пороге стоял Мироненко со всей семьей.
– Чего вам?
– Вячеслав Михайлович… Сосед… – голос его надорвался. Он на ватных ногах подошел к Груздеву, медленно опустился на колени и заплакал.
– Сдурел, что ли?
Мироненко схватил ладонь Груздева и потянулся к ней губами.
– Я Бога за тебя молить стану… – плакал и дрожал, плакал и дрожал.
Кусала губу жена, теребя нервными пальцами складки халата. Молчали дети.
Груздев грубо оттолкнул соседа.
– Бога нет. Давайте, давайте…
Когда все разошлись, Груздев вышел в коридор и заковылял на кухню. Поставил чайник. Подошел к окну. Наград было не жаль. Только с прежней жадностью хотелось выпить. Он вспомнил, как с прострелянной ногой тащил раненного в живот командира. Ползли несколько суток и все никак не могли доползти. И во время очередного привала, когда сердце выпрыгивало из груди, Груздев прохрипел: «Когда уже дойдем?» – «Когда в мудях чесаться перестанет», – просипел командир.
Вдруг что-то изменилось в мире. На улицу выбегал народ, все кричали яростное, неразборчивое, обнимались, подбрасывали кепки в воздух. Груздев разволновался, открыл скрипучую створку окна:
– Эй, братва, что случилось-то?
– Включай радио, чудак! Мы в космос полетели!
И вся улица шелестела незнакомым: «Космос, космос, Гагарин, Гагарин».
Груздев торопливо заковылял к радиоточке в коридоре, щелкнул тумблером, и из приемника донеслось левитановское: «…Чувствую себя хорошо, травм и ушибов не имею».
Сердце вдруг застучало часто-часто, как перед атакой, а к горлу подкатил горький ком. Из раскрытого окна неслось: «Слава герою! Слава советскому человеку! Ура, братцы! Ура-а-а-а!»
Груздев стоял в темном коридоре, губы его дрожали. Нестерпимо чесалась покалеченная нога.
В сенях пахло яблоками и еще чем-то родным, не имеющим точного слова. Полумрак вычертил резиновые сапоги, плетеные корзины, покрытые пылью банки на полках, старый холодильник, груду ватников и старых курток, сваленных в одну кучу. Глеб втянул ноздрями этот знакомый воздух и ощутил легкую тревогу: чего-то не хватало. С этой занозой вошел в дом.
Тесть сидел за столом и чистил рыбу. На подоконниках дозревала антоновка, и этот яблочно-рыбный дух свел скулы и наполнил рот голодной слюной.
– Здравствуй, дядь Коль, – сказал Глеб.
Тесть не обернулся, только стряхнул налипшую к ножу чешую.
– Я заночую?
– Ночуй.
Тесть положил нож на край стола. Обернулся.
Мужчины очень внимательно глядели друг на друга, выедая утаенное, не произнесенное вслух. Дернула хвостом изодранная рыба, и от этого судорожного движения качнулся мир.
– Чего встал? Проходи.
Глеб тяжело, устало разделся, долго путался в намокших шнурках, наконец выпрямился, но не во весь рост, с грузом на покатых плечах. Огляделся. Попробовал узнать дом.
Привычные вещи не опознавали Глеба. Кровать, тумбочка, шкаф, гипсовый бюст Ленина на комоде – все настороженное, забывшее прикосновение его рук. Пропала фотография, где он с женой и сыном на фоне теплицы, – пустое место на стене. Только защитившийся от пыли квадрат (тридцать на сорок) мозолил глаза.
– Вещи твои на веранде. Нинка сложила перед отъездом.
– Где она?
– В городе.
– Я знаю, где именно?
Старик замялся, но выдавил нехотя:
– У Сажина.
– Ясно. Давно?
– Месяца полтора.
В сенях не хватало коляски, но подумал об этом Глеб отстраненно. Просто мысль. Промелькнула и не оставила следа.
Их комната утратила запах. А чем она пахла раньше? Глеб попытался вспомнить и уже не мог, как будто прошло десять лет. Детские салфетки, подушки из верблюжьей шерсти, волосы Нины, плюшевый медведь, книги на полках – всё вместе это пахло уютом. И конечно, карамельный запах сына… Где всё это?
Мужчина сел на кровать.
Вошел тесть. Положил на стул постельное белье.
– Баню затопить?
– Да.
В комнату забежал Марсик – белый облезлый кот с разодранной бровью, прыгнул на кровать и положил голову Глебу на колени. Мол, я тебя признал, держись.
Горький комок подкатил к горлу. Чтобы его задавить, Глеб начал с силой гладить кота. Тот понимал, терпел и не вырывался. Только урчал горлом и хлестко бил хвостом по кровати.
Наконец отпустило. Выдохнул, сбросил кота. Подошел к окну, взял яблоко с подоконника, взвесил его мягким движением, подкинул, положил на место. За окном, на краю деревни, вмерзла в пейзаж вековая береза. На самой вершине аисты свили гнездо. Глеб смотрел на это гнездо. Аистов не было. А он смотрел и ждал, когда же они прилетят.
Вернулся тесть с улицы, прошаркал на кухню. Через пару минут зашипела сковородка.
Глеб достал из рюкзака застиранный маскхалат, переоделся.
– Иди ужинать, – позвал тесть.
На сковородке дымился жареный лещ. На столе – черный хлеб, нарезанный мужскими кусками, соленые огурцы, сало. Бутылка водки. Две пузатые стопки. Тесть с сомнением поглядел на Глеба.
– Чего вырядился?
– Тебя не спросил.
– Ты не хами. С тобой по-русски разговаривают.
– А я что, по-китайски?
– Водку будешь?
Глеб жадно сглотнул.
– Буду.
– Тогда разливай.
Глеб сел на скрипучий стул, свинтил пробку одним резким движением, наполнил стопки до краев.
