– Какие бабки? Вы с ума, пацаны, сошли, – возмутился освоившийся уже в России шпион. – У нас же разные ведомства… У вас – ФБР; а у меня – ЦРУ… Надо все согласовать, а это – время… – повернулся и, напевая вполголоса: «Пьюст сегда бьюдет солнце», направился в сторону автобуса «Шалопутовка – Тарасов».
«Утопить бы слепого козла в Глюкалке!» – было одно-значное мнение агентов ФБР.
– Грендфаза! Ты настоящий шоумен! Возьми меня своим импресарио, и тебе не надо будет торговать семечками, – похлопал деда Пашку по плечу Джинн-Толик.
«Какие-то слова у него мудгеные… – «шоу-мяу»… «импгесагио»…»
– Толян! Яму-то под согтиг копаешь? – спрыгнул с заоблачных высот на грешную землю дилер подсолнечной продукции.
– А то-о! Уже по пояс вырыл, – похвалился член «Опиумного кругляшка», – а Дорофей колорадского жука обирает, – на приличном русском отчитался начинающий полиглот.
Дон Чезаре, внимательно оглядев напоследок филимоновскую гармонь, собрал левой рукой мелочь и, поднявшись, подошел к деревенскому большевику.
– Товари-и-щ! – проникновенно сказал он. – Я слышал, ты говорил о великих учителях человечества – Марксе и Энгельсе, – кивнул в сторону Джинна и сидящего у его ног Джонни, – я преклоняюсь перед ними…
Пшенин подозрительно оглядел инвалида, и суровые глаза его потеплели, скользнув по фуфайке и зеленым галифе, заправленным, как у него, в сапоги.
– Я бывший секретарь парткома тарасовского болто-заклепочного завода им. В. И. Ленина, – заговорщицки зашептал дон Чезаре в ухо местному коммунисту, – вынужден жить в подполье и готовить революцию, чтоб отнять у буржуев награбленное и отдать бедным, – потыкал пальцем в свою грудь.
– Здравствуй, товарищ… – проникновенно пожал ему руку Пшенин.
– Я потомственный коммунист, – для закрепления успеха продолжил обработку бывшего члена КПСС дон Чезаре, – еще мой дед, – потер глаза рукавом фуфайки, – нес бревно на субботнике вместе с Лениным…
– То-о-ва-а-ри-и-щ! – чуть не обнял «безрукого» Пшенин. – Ведь и мой дедушка нес вместе с Владимиром Ильичом это бревно.
– Твой с какой стороны стоял? – заинтересовался дон Чезаре.
– С левой, ближе к краю, – получил ответ.
– А мой – аккурат посередке… Да ведь мы братья-а, – кинулся в объятья Пшенина. – Я поживу у тебя пару деньков? – пока обнимались, шепнул дон Чезаре. – А то буржуи наняли мафию, чтоб преследовать меня…
– Да какой разговор! Живи, сколько хочешь, друг, – прослезился бывший колхозный секретарь парткома.
– Вон они! – указал глазами на пьяных латиносов, шаткой походкой тащившихся мимо церкви к базару разжиться продуктами.
– Точно… Мафия! – заскрипел зубами Пшенин, разглядывая смуглых мужиков в шортах и прожженных рубахах.
– Хлеб, посыпанный опием!.. – торжественно поднял недоеденную Джеком булочку с маком хромой, уделанный еще Буратиной латинос.
– Значит… выращивают тут опиумный мак! – сделал вывод опаленный жестокой российской действительностью бригадир Педро.
«Мотаются, как оторванные уши мученика Трофима, да еше про «опиум для народа» рассуждают», – недовольно разглядывал представителей меделинского картеля окончательно не протрезвевший отец Епифан, вышедший на паперть после обедни и неправильно понявший про булку с маком.
– Христос выгнал из храма нечестивых торговцев, – указал пальцем на деда Пашку шалопутовский пастырь, – так и я…
– Все понял, отче!.. – не дал тому закончить «нечестивый торговец», мигом сунув в карман стакан и увязав мешок с остатками деревенского лакомства. – Исчезаю! – перекрестился на отца Епифана, заслонившего монументальной фигурой церковь, и шустро полетел по улице на своих прокладках с крылышками Гермеса.
Двое квартирантов еле поспевали за ним.
Так же быстро, но в другую сторону уходил отряд коммунистов из двух человек.
За партячейкой потянулись и агенты.
Последним покинул паперть злостный браконьер Филимон, с удивлением заметивший в проезжавшем автобусе своих приятелей со здоровенной спутниковой антенной.
«Где же это Евсейка ее спер?» – подумал он.
В том, что в деле замешан пастух, Филимон даже не сомневался.
– Ое-ей, мамо-о-чки-и! – придя из церкви, убивался по украденной гармони дед Пашка.
Двое его квартирантов внимательно слушали жутчайшую историю похищения века в изложении дугообразной бабки.
– … Вошел на копытах… – перекрестилась в сторону иконы. – При ем нишаго не было… Шам ш рожи штрашон ужашно… потому как на ей чулок надет, – пожевала она беззубым ртом. – В какую-то хламиду жавернутый… быдто упокойник в шаване, – вновь перекрестилась на икону. – Шасть туды, шасть щюды… мужикальный штрумент, ирод, увидал, ажно затряшша вещь… цоп ево и был таков… Ое-ей, мамочки-и! Гоге-то како-о-е-е.
– А ты, стагуха, не могла яво ухватом оггетъ… али поленом каким ошагашить?.. Видишь, вгажина мужнюю гагмонь тянет бессовестно…
– Или головой его в живот… – засверкал глазами и замахал руками Джинн-Толик.
– Или за ногу укусить… – поддержал друга Дорофей.
