Над нами пролетали бомбардировщики, и где-то за рощей заухали взрывы, поднялся в небо столб красного дыма.
Рита пришла вечером и, опустившись в траншею, слабым голосом спросила:
— Раненые есть?
Она ходила от отделения к отделению и спрашивала:
— Есть раненые?
Лицо у нее было запыленное, в полосках высохшего пота. Она сказала мне, что лейтенанта и трех казаков отправила в санбат.
— Бинтов взяла, — доложила она. — А йоду не дали.
— Ничего, — сказал я. — Достанем йоду.
Когда я рассказал обо всем капитану, он покачал головой:
— Пойми этот народ, женщин! Дома, должно быть, таракана боялась…
А здесь была война.
Рита сидела на банках в отделении Носкова. Дремала. Потом уснула, прислонившись к стенке. Через нее осторожно перешагивали, чтобы не разбудить. Я взял попону, прикрыл девушку. Она не проснулась. Сквозь пыль на лице проступал молодой румянец, темными черточками чернели ресницы и брови.
Промелькнули две недели. Бои сменялись маршами, марши — новыми боями. Далеко осталось село, где Рита пришла в эскадрон. Обтрепалась шинель, покоробились сержантские погоны. Когда мы занимали оборону, она тоже копала себе окопчик и сидела там под обстрелом и бомбежкой, под дождем и снегом, на коротких передышках спала, свернувшись калачиком среди казаков.
Первое время я опасался за нее. Очень уж казалась она доверчивой. И не напрасные были опасения. Как-то заметил я у Носкова под глазом здоровенный синяк.
— Добрый фонарь, — сказал я. — Хорошо светит?
— Спасибо, старшина, ночью, как днем, вижу.
— Смотри, герой. Если мне пожалуются, другой фонарь сам поставлю. Вот видишь?
И для воспитания показал ему свой кулак.
Носков засмеялся:
— Ты не заботься об этом, старшина. Съездила, еле на ногах устоял.
— То-то же. Другим охотникам расскажи.
В эскадроне привыкли к Рите, и для казаков стало обычным делом помочь ей вырыть окоп, донести сумку, доглядеть за лохматым меринком, на котором она все же научилась ездить.
Жизнь одной девушки среди двухсот мужчин необычна. Рита могла, к примеру, прийти в холодную ночь ко мне в окоп и сказать:
— Замерзла, старшина. С тобой лягу.
И ляжет под боком, прижмется всем телом и уснет сразу. Никто в этом не видел ничего особенного, может, именно потому, что Рита была такая простая и доверчивая.
Носков угомонился. Ехали мы как-то в одной тройке с ним и Ритой, он спросил ее:
— Ты, должно, о принце заморском мечтаешь?
— Ага, — сонно ответила она.
— Нет их, принцев-то. Они в книгах только бывают. Ты на живых людей оглянись.
Рита молчала: уронив голову на грудь, она дремала, покачиваясь на ходу. Почему не вздремнуть в марше, когда кони идут шагом? Я сам научил ее спать в седле.
…Эскадрон занимал позицию вдоль болота, заросшего ольхой и осиной. В эту ночь из немецкого тыла должны были выходить наши разведчики. Мы получили пароль и приказ ждать до утра. Приготовили блиндаж, натопили, чтобы люди могли отогреться и отдохнуть.
Мы не смыкали глаз всю ночь. Слышался перезвон первых весенних ручьев, шорохи. В темноте смутно белели сугробы. Иногда чудились шаги, и по цепи проносился шепот: «Идут!» Но это бормотали ручьи, оседал подтаявший снег.
Начало светать. В лесу затрубил лось. Это и был пароль.
Мы опять вглядывались в болото, и все-таки разведчики показались неожиданно.
— Кто идет?
— Свои.
Двое, один — высокий, другой — поменьше и пошире, устало шагали к траншее.
— Здравствуйте, хлопцы, — сказали они.
— Здравствуйте.
Мы с Ритой завели их в блиндаж, зажгли свет. На разведчиках все было мокрое, лица заросли, на сапогах — болотная тина.
Сняв плащ-палатки, они разувались. Высокий оказался лейтенантом, его спутник — младший сержант.
— Раненые есть? — спросила Рита.
— Егорова перевяжите, — сказал лейтенант.
У Егорова выше локтя гимнастерка была разорвана и запачкана кровью. Перевязав его, Рита повернулась к офицеру:
— А вы не ранены?
Но он уже спал, уронив голову на столик. Расстелив шинель, Рита подняла его, положила на пол. На виске лейтенанта была свежая запекшаяся царапина.
Рита промыла рану, забинтовала ее, а лейтенант беззвучно и ровно дышал во сне, похожем на смерть.
Заросшее лицо его было худое, глаза ввалились. От тел спящих пахло потом, руки в ссадинах и грязи. Рита намочила полотенце, осторожно вытерла их лица.
Развесив одежду над печкой, она прислонилась к стенке, присмиревшая, растерянная.
Я подбросил дров в топку и вышел. Уже рассветало. Облака плыли по небу, звенели ручьи.
Часа через три разведчиков увезли в штаб. На фронте было затишье, нас отвели на отдых, мы отсыпались, постирали обмундирование.
Рита сменила гимнастерку, вымыла волосы, и в эскадроне, увидев ее, ахнули. Кажется, за один день она расцвела, переменилась. К ней привыкли как к девчонке, как к солдату, а теперь увидели вдруг, что она уже не девчонка. Но всегда деловитая, беспокойная, она стала молчаливой, пряталась где-нибудь за блиндажом и сидела одна-одинешенька. Я догадывался о ее переменах и молчал. Мы были с Ритой друзьями.
Пришла весна. Дышала теплом подсыхавшая земля, проклюнулась розовая щетинка травы; кто-то сорвал первый цветок.
