Перво-наперво Луго занялся изумрудными копями. После обстоятельной ревизии он конфисковал в свою пользу всю добычу за много лет. Королевские чиновники, естественно, стали возражать и незамедлительно попали в тюрьму. Бравый дон Алонсо во всеуслышание объявил себя "одним из первых открывателей, завоевателей и колонистов этого царства". Чтобы слова его не расходились с делом, он срочно издал указ. Согласно этому указу, владения старых конкистадоров переходили в его, Луго, собственность. Немного спустя оборотливый Алонсо стал хозяином земель южных муисков. В конце 1544 г. Алонсо де Луго под угрозой физической расправы бежал из Новой Гранады, прихватив с собой капитал в 300 тысяч дукатов. Но благодаря влиятельным связям при дворе он не подвергся наказанию. Как тут не вспомнить, что сестра его жены Мария де Мендоса была супругой дона Франсиско де лос Кобоса, личного секретаря императора Карла V!
О жизни Кесады в изгнании мы знаем мало достоверного. Очевидно, Кесада предпочитал не распространяться о тех годах, а жизнеописания своего он так и не составил. Не исключено, что он предпочел переждать монаршую немилость в надежде на то, что рано или поздно подует ветер перемен.
И перемены действительно наступили. В 1544 г. вспыхнул мятеж против испанской короны, который возглавил брат уже погибшего тогда Франсиско Писарро - Гонсало Писарро. Начались волнения и в Мексике. С оружием в руках конкистадоры защищали свои земли и привилегии от армии королевских чиновников, хлынувших в заморские колонии. Тогда-то королевский двор решил не обострять отношений с далекой и своевольной конкистадорской братией.
Кесада счел момент благоприятным и вернулся в Испанию. Однако напрасно он думал, что кипевшие вокруг его имени страсти улеглись. В Совете Индий никогда и ничего не забывали. К февралю 1545 г. ретивые королевские служаки собрали воедино все доносы, "героем" которых был Кесада, и объявили: лиценциат Гонсало Хименес де Кесада нанес ущерб испанской короне в размере 200 тысяч дукатов. Избежать нового судилища было невозможно. Со свойственной ему энергией и решительностью он принялся защищаться. Была поднята на ноги вся родня, более пятидесяти свидетелей пришло в Совет Индий дать показания в пользу бывшего генерала. Главным среди них был уже знакомый нам индеец Гонсало де Гуаска.
После отъезда генерала из Новой Гранады в Испанию его переводчик индеец дон Гонсало попал в разряд нежелательных лиц. Читать и писать по-испански он выучился так быстро, что вскоре стал грамотнее многих конкистадоров. Независимость и достоинство, с которым он держал себя, горячность, с которой защищал интересы соплеменников, снискали ему ненависть завоевателей. По решению совета Боготы в начале 1546 г. дон Гонсало де Гуаска как "беспокойный индеец" был изгнан из Новой Гранады. В августе он появился в Севилье. А в декабре начался процесс Кесады.
Одним из первых и главных обвинений было традиционное умаление королевской пятины - доли короны в золоте и изумрудах. Доносчики утверждали, что Кесада, находясь в Испании, будто бы швырял изумруды направо и налево. Как личный переводчик генерала и очевидец всех дней конкисты Гонсало де Гуаска показал: "Золото и камни, добытые у индейцев, хранились на виду у всех. Золотые украшения - нагрудные цепи, ожерелья, короны подвешивались к двери палатки или дома, где жил генерал Кесада. Таким путем солдаты изо дня в день могли наблюдать за всеми этими вещами. Коробки и кожаные сумки с изумрудами также подвязывали к крыше на веревках так, чтобы никто тайно не мог дотронуться до них. Все эти драгоценности постоянно охраняла специальная стража, которая часто менялась".
Нашлись свидетели, подтвердившие, как строго велись книги двойного учета добычи, каким придирчиво строгим был раздел добытого. Те немногие камни, которые Кесада привез в Испанию, были частью его доли, которую он честно заслужил.
Неприятнее всего для Кесады был разбор обстоятельств гибели последнего великого сипы Сагипы. Защищаясь, Кесада признал, что несет ответственность за смерть индейского вождя, однако виновным себя не считает. "Я,- сказал Кесада,- был не в состоянии оградить его жизнь от посягательств солдат. Первую пытку веревкой, легкую и неопасную для жизни касика, действительно велел произвести я. Что же касается второй, то я ее и не санкционировал, и не принимал в ней участия, и вообще это было сделано без моего ведома. Мои же попытки защитить Сагипу привели только к тому, что меня самого солдаты стали подозревать в сговоре с Сагипой и грозились повесить вместе с ним на одном дереве. Слухи о сокровищах, которые он будто бы скрывал, лишили христиан разума. Все, что я смог сделать, дабы предотвратить физическую расправу над Сагипой,- судить его по всем принятым в Испании законам. Это продлило ему жизнь на полгода".
