С потерей сна все становится иным. Днем ты живешь обычной жизнью, а ночью остаешься совершенно один и бродишь по всем окрестным барам в надежде скоротать хоть пару часов до рассвета. Но рано или поздно все расходятся, и вот уже не встретишь прохожего, не увидишь света в окне. И не на что больше отвлечься. Остаешься один на один с собой. И лучше бы вам не знать, что таится в глубинах вашего разума. Я ничего не пытался с этим сделать: медикаменты, прогулки, советы друзей — в них не было никакого толка. Помогает лишь время и случай. Бессонница обрушивалась на меня, потом так же внезапно исчезала, а потом все повторялось вновь.
Первые три дня, когда я мог еще спать хотя бы по три часа за ночь, я не обращал на нее внимания. Ходил на работу, ездил к Свиренко и Кат, как обычно, гулял допоздна по городу или сидел в кофейне на соседней улице. Я пытался извлечь хоть какую-то выгоду из тех лишних часов, что на меня свалились. Но вскоре сон пропал вовсе, и я уже больше не мог игнорировать его отсутствие. Дней через пять я начал постепенно терять чувство реальности. С каждым часом усталость наваливалась все сильнее, и казалось, что время замерло в нестерпимом растяжении бодрствования. Я изо всех сил пытался удержать свой рассудок, который ускользал в тени бесконечного дня, и как только мне показалось, что я смогу взять все под контроль, начались самые странные три дня в моей жизни.
Утром, по дороге на работу мне показалось, что я увидел Оксану в толпе, но обернувшись, я так и не смог найти ее взглядом. Тогда я не придал этому особого значения и тут же забыл о случившемся. Но с этого момента лица из прошлого начали преследовать меня повсюду. В тот же вечер я встретил в автобусе мать Артема. Она приехала в город по каким-то делам. Той ночью думать я мог только о нем. Восемь часов в темноте, лежал в постели, а перед глазами — его лицо. Утром мне уже казалось, что я схожу с ума. Когда я шел по лестнице, готов покляться, что меня окрикнул Бабак. От страха у меня задрожали руки. В обед мне неожиданно позвонила Инна, от которой не было вестей уже несколько лет. Поговорили пять минут ни о чем и распрощались, но меня этот звонок окончательно выбил из колеи. Я был доведен до предела. Все происходящее казалось мне сумбурным сном, в реальность которого я не мог поверить. Меня не покидала навязчивая мысль о том, что я живу взаймы, уже давно исчерпав лимит.
Спасение от терзавшего меня наваждения пришло внезапно, откуда я ждал его меньше всего. Следующим вечером мне позвонила Анна Мирош и с пугающей навязчивостью попыталась договориться о встрече. Я не видел ее почти год. Ее муж много пил и как от чумы бежал от любой работы.
— Мне сейчас так тяжело, — говорила она, — я подумала, неплохо было бы нам встретиться. Помнишь, как раньше? — и добавила с грустью. — У меня здесь совсем никого нет. Я хочу уехать отсюда хотя бы на день.
Я, ни секунды не раздумывая, согласился. Мне необходимо было хоть ненадолго вырваться из города, сводившего меня с ума. Встретиться мы договорились в Туле и заночевать у Артура Мизурова, одного из моих старых друзей из городка, который уже много лет звал меня в гости. Тем же вечером я позвонил Анохину и Сверенко и уговорил их поехать со мной. Уже на следующий день мы пустились в дорогу. Вагон нам попался старый. Ночь напролет все дребезжало, звякало и постукивало. Полки шатались и были жесткими, но мне они были милее пуховых перин. В ту ночь, думая о том, что мне наконец-то удалось собрать всех вместе, я смог крепко заснуть.
Прибыли мы рано утром, на старый вокзал, два крыла которого были закрыты, и сразу пошли искать место, где можно позавтракать. Анна Мирош должна была приехать только в три часа, Артур Мизуров — к полудню. Мы спустились вниз по улице, надеясь отыскать какое-нибудь кафе. Нашли его, только пройдя несколько кварталов. После долгого молчания Анохин наконец сказал:
— Может, ну их всех к черту? Давай прямо сейчас вернемся домой, — он оглянулся вокруг. — Зачем я вообще с тобой поехал?
— Подожди, может, все не так уж и плохо.
— Ты так думаешь?
— Я на это надеюсь.
Свиренко лишь косо взглянул на Анохина. С недавних пор он начал считать Антона недалеким, но сказать ему об этом не решался. Свиренко побаивался Анохина. Очень уж крепкая была у него рука.
Все утро мы бродили по центру города. Посетили Кремль, оружейный музей и музей пряника, который оказался обычным магазинчиком. Свиренко всю дорогу нудил что все это банальщина. Потом и вовсе назвал Кремль и оружейный музей мерзким памятником имперско-царского высокомерия и пережитками совка. В его представлении Российская империя и СССР мало чем отличались друг от друга, а наша страна во все периоды виделась ему чем-то варварским и отстающим от цивилизованного мира. Анохина эта позиция откровенна злила. Да и мне, честно говоря, не особенно импонировала. Я всегда считал черно-белое мышление признаком детского восприятия мира.
