Мы настороженно сели друг напротив друга.
— Я сам из Украины, — неуверенно начал мужчина. — Ездил в Подмосковье на заработки. Два месяца проработал на стройке, но нам так и не заплатили. Теперь вот думаю, как вернуться домой. — Он впился взглядом в банку фасоли.
— Ты голоден?
— С утра ничего не ел, — я отдал ему банку. — Я Слава.
— Женя.
— Моего брата звали Женей. Умер год назад от инсульта, — мужчина протянул руки к костру. — Ты не против, если я немного с тобой посижу?
— Так ты уже сел, — мы оба немного расслабились.
— Представляешь, — Слава поднял перебинтованную руку. — Позавчера был в деревне под Курском. Искал, что поесть. Одна бабка впустила меня переночевать, а я ей за это забор поправил. Накормила меня, помыться дала. А утром пришел ее сын и начал орать. Вытащил меня из дому и избил. Рука-то, похоже сломана. Хорошо хоть деньги не забрал, — мужчина приятельски улыбался.
— Ну, и где твои деньги?
— Так выпить нужно было.
И тут я смекнул, что к чему. Никуда он не ехал, а чистые вещи где-то украл. Я сунул руку в карман и крепко сжал нож в ладони. Пока Слава доедал фасоль, я поспешно стал складывать вещи в сумку.
— Пойду, — сказал я, закинув рюкзак на плечо. — До ночи нужно в город добраться.
— Так, может, вместе пойдем?
— Сам доберусь.
— Поодиночке опасно, — Слава попытался привстать. Я вытащил нож.
— Лучше сиди и грейся.
Я пошел на обочину, то и дело оглядываясь, не увязался ли он за мной. Черт бы его подрал, испортил такой замечательный вечер!
В город я приехал затемно, вместе с одним улыбчивым парнем. Он был так любезен, что подбросил меня до вокзала, где я угостил его кофе. Попрощавшись с ним, я пошел на перрон ждать, когда приедет Верстов. Сойдя с поезда, тот лишь устало промямлил.
— Надеюсь, ты не сильно злишься за то, что я выдернул тебя из дома?
— Не бери в голову, — я был так вымотан дорогой, что не нашел в себе сил улыбнуться.
Мы взяли такси и поехали ко мне. Добравшись, поели, поговорили немного и легли спать, оставив начатую бутылку вина. А утром, когда я еще спал, Верстов умчался дальше.
К вечеру приехал Егор Анохин и мы просидели до ночи, вспоминая былые годы и старых приятелей.
— А помнишь того парня с дыркой в губе? Волчья пасть, или как ее?
— Заячья губа, — поправил я.
— Как он курил, продев туда сигарету.
— Забавный он был.
Потом, снарядившись бутылкой виски, мы крутились на задворках местной трикотажной фабрики. После, потирая ладони и кутаясь, пошли сквозь ряды дворов, чтобы вытащить из дома Леру Курилову. Уже втроем зашли выпить кофе, но вскоре вернулись ко мне. Лера легла спать, а мы с Анохиным говорили до рассвета. Утром они ушли, а я остался один на один с осознанием, что оказался там, откуда хотел сбежать домой.
Конец ноября выдался холодным. По ночам уже крепчал мороз, но днем по-прежнему светило солнце, как-то мягко, словно пытаясь отсрочить приход зимы. Город все больше пустел и спешил прятаться по домам, подальше от всего, что творилось на улице. В позднее время редко можно было встретить прохожего, лишь парочку запоздавших выпивох.
Егор Анохин пропадал на работе, и я не видел его вот уже пару недель. Сам же сидел в книжном. Гулял ночи напролет, в одиночестве плутая по городу, или ехал к Свиренко и Кат, и мы, рассевшись на кухне, принимались за наши бесконечные разговоры. Совершенно нелепые, которые даже мы сами не воспринимали всерьез. Чаще говорили я и Кат.
— Как дела дома?
— Все по-старому.
— А городок? Расскажи о нем.
— Вы давно уже могли бы приехать и сами все посмотреть.
— Когда-нибудь обязательно съездим.
— Вот что дома иначе — там нет «завтра» и «когда-нибудь».
— Они есть везде, — не согласился Свиренко.
— И везде легко обрывается, только вы об этом не думаете.
— А стоит ли жить с мыслью о смерти? В чем же тогда удовольствие? — не унималась Кат.
— Там люди живут не ради удовольствия.
— Ради чего же?
— Ради пользы.
— Разве в удовольствии нет пользы?
— Польза и есть удовольствие. К тому же, когда их дети будут голодными, что они скажут им? «Простите, но мы всю жизнь танцевали»?
— Но ведь кто-то должен учить их танцевать!
— Им это вряд ли пригодится.
— Невеселая выходит картина, — заключила Кат. — И тебе это кажется нормальным?
— А никому нет дела до того, что я думаю.
— И что же, так будет всегда?
— Нет. Однажды загорятся костры.
— И что тогда?
— Всех в расход.
— Но за что?
— За то, что не хотели видеть в них людей.
— И лишь за это люди должны умирать? — Кат передернула плечами.
— А за что умирали другие?
Так и шли мои дни, тихо и спокойно. Но хорошие времена не могут длиться вечно. Вскоре в мою жизнь ворвалась бессонница, от которой я страдал иногда с тех пор, как вышел из психиатрической лечебницы.
