Открыв одно из приложений, я захожу на страницу Арсения. Он сегодня ничего не выкладывал, только сториз рано утром. И я снова пересматриваю ее, с мазохистским удовольствием слушая голос Громова, обозревающего спортивный кампус. А потом, повинуясь неожиданному порыву, я вдруг лезу в его отметки. И тут — целый новый мир. Фотографии Арсения. Новые, на которых он отмечен в профилях других людей. Вот он — позирует в компании таких же молодых парней в баскетбольной форме, показывает пальцами знак peace на групповом пикнике. И еще вечером где-то в клубе в компании таких же потрясающе (и дорого) одетых и красивых людей…
Сомнения, которые я все это время топила во внимании Арсения к собственной персоне, вновь выползают наружу. Сегодня их топить мне не в чем, и поэтому они топят меня. Ну а что? У Громова там своя жизнь — яркая и динамичная — и новые горизонты. А я просто… никто.
В носу нестерпимо щекочет, печет глаза, но я заставляю себя соскользнуть с кровати. К черту. Все к черту. Надо выживать.
Я быстро проношусь по квартире, собирая вещи, которые здесь когда-то оставила. Обвожу взглядом стильную обстановку. Гашу везде свет. Не прощаюсь, но кажется… будто бы да. Обуваюсь, натягиваю куртку, дрожащими пальцами перебираю ключи. Тяну на себя дверь и едва не падаю от неожиданной силы, с которой она распахивается. А еще потому, что за ней стоит Арсений.
Громов. Настоящий. Здесь, а не в Черногории.
Мы застываем на пороге. Я — с пластиковым пакетом в руках, в котором собраны мои пожитки, он — с компактной дорожной сумкой.
— Куда на ночь глядя намылилась, Булочка? — Арсений вопросительно выгибает бровь.
— Что ты здесь делаешь? — едва дышу я, все еще не вполне уверенная, что это не мираж и не больной финт моего истосковавшегося воображения.
— Я пиздец как соскучился, — с какой-то откровенной серьезностью произносит Арсений. Делает шаг вперед, оттесняя меня вглубь коридора. Бросает сумку на пол. — Как хорошо, что ты здесь.
И следующее, что я осознаю, это то, как из моих глаз брызжут слезы, а Арсений целует меня — горячо и страстно, и в нашем поцелуе смешиваются его признание и моя боль.
Арсений
— Ну что за сопли, Вик? — шепчу я, покрывая короткими поцелуями ее щеки. Непроизвольно стискиваю пальцами охуенно округлые бедра и выбиваю из нее протяжный вздох. — Ты же у меня вроде бы сладкой булочкой должна быть? — веду языком вдоль скулы и, прикусив за мочку уха, шепчу: — А ты соленая. Неужели расстроилась, что я приехал?
Она шмыгает носом, смеется сквозь слезы, без остановки гладит своими теплыми пальцами мой затылок, будто боится, что я исчезну. Растерянно смотрит на меня блестящими глазами, молчит, а я ее понимаю. Меня также долбит. Прибивает тонной новых ощущений к земле. Размазывает. Я и болтаю, чтобы не утонуть в соплях, слюнях и дикой похоти, которые замешиваются в свирепый тайфун у меня в груди. Я думал, рядом с Викой он успокоится. Но не тут-то было. Тихо лишь в его в эпицентре — в объятиях Булочки. Шаг вправо, шаг влево, и сносит к херам. Полный пиздец, который я радушно и смиренно встречаю.
— В дверь звонят, — бормочет между поцелуями Огнева, а отлепиться от нее не дает. Я и не слышал — пульс в уши бьет с такой силой, что я не слышу ничего.
— По хуй, — снова нападая на Вику, подминая ее под себя, вдавливаясь членом между ее разведенных ног, рычу я, а она выгибается, хнычет, царапает мои плечи в хлам и запрокидывает голову. — Это, наверное, курьер, Сень.
— Бляяя, — торможу едва ли не с пробуксовкой. Утыкаюсь носом в ее шею и прикусываю нежную кожу, под которой пульсирует тонкая жилка. — Ладно, — я отталкиваюсь от матраса, в один прыжок приземляюсь на пол, иначе не оторвусь от Огневой, и поправляю стояк в штанах. — Нам надо пожрать.
Я иду забрать доставку, а сам улыбаюсь, как дебил. Сутки с Булочкой из постели не вылезали. Член, кажется, стер в хлам, но желание трахаться этот факт не отбил. Так бы и сожрал Вику целиком, она бомбическая у меня. Не раздумывая, потратил выходные на дорогу, лишь бы увидеть ее. Не было нормальных рейсов, пришлось с четырехчасовой стыковкой лететь. Я и обратно завтра вечером через жопу полечу, всю ночь придется не спать, но мне по фигу. Моя Булочка этого стоит.
Я падаю на кровать с разбегу и открываю коробку с пиццей.
— Я распухну, если мы будем питаться только этим, — смеется Огнева, ловя языком тянущийся от ее куска расплавленный сыр. Это чертовски сексуально. Пицца и Булочка — это любовь.
Пальцы нервно дергаются от мысли, которая перманентно бродит в мозгах уже какое-то время. Скоро эта каша в голове забродит и превратится в вино — я как пьяный постоянно. Сжимаю зубы сильнее, оставляю нетронутый кусок пиццы в покое и серьезно смотрю на Огневу, которая сидит сочной задницей прямо на моих подушках, скрестив ноги под собой.
— Поедешь со мной?
— Ты все-таки решил выйти из дома? Я тебе говорила, что не буду заниматься сексом в машине! — она хохочет, зараза такая, аж заливается. — Ты меня не уломаешь!
— Я не об этом.