Он выдает это с таким надрывом, что мне становится его очень жалко. Ему горько, непонятно, тяжело. Я это чувствую. Я так хорошо его чувствую. Ему больно, потому что сейчас он сам видит — Быков не меняется. Он невменяем. Он может быть его другом, но стал очень и очень плохим человеком. Человеком, который вымещает злость на тех, кто слабее. Человеком, который не приемлет границ и не знает слова нет.
— Гром, я…
— На хуй, Саня. Я просто устал. К Лике подходить не смей. — Потемневший взгляд, залом брови, напряженные желваки — все выдает его внутреннее напряжение. — Услышу — пожалеешь. Думаю, ты понимаешь, что я знаю вещи, которые ты рассказывать миру вряд ли захочешь.
— Блять, брат… — Быков будто в миг трезвеет, глаза бегают от Арса к Русу, цепляются за макушку дрожащей Лики за их спинами.
— Не брат, — безапелляционно говорит Арсений. — Больше нет. Со своим дерьмом теперь разбирайся сам. Но я тебе очень рекомендую — запишись к специалистам. С башкой у тебя явно не все в порядке. Мы уходим.
Арсений и Руслан переглядываются. Вижу, как между ними происходит молчаливый диалог. В конце концов, Платонов кивает. Игнорируя оседающего на пол по стене Быкова, обнимает за плечи Лику и уводит ее прочь из бара.
Скандал, который мог разразиться, оседает вокруг неприятным перешептыванием, но я забываю обо всем, как только ощущаю теплую ладонь Арсения — он переплетает наши пальцы. На друга, к которому теперь смело можно добавлять приставку «бывший», тоже не смотрит.
— Мне жаль, — говорю я тихо, когда мы выходим на улицу, и невольно жмусь к Громову сильнее, чтобы согреть, поддержать, чтобы впитать в себя его боль. Ради него я готова, кажется, на все.
Арсений крепче прижимает меня к себе, тычется носом в макушку и тянет мой запах. Я знаю — это его успокаивает. И заводит. Когда я после душа при нем намазалась тем самым кремом с корицей, он едва не сошел с ума. Гонялся за мной по всей квартире.
— А мне не жаль, Вик. Ничего не жаль, — выплевывает он еще со злостью, но я уверена, что скоро он возьмет себя в руки. — Если бы не он — мы с тобой могли и не пересечься орбитами. А сейчас… Сейчас ему просто пришло время разбираться со своим дерьмом самостоятельно. Он большой мальчик, справится. А нет — так ему папа поможет.
Арсений останавливает взмахом руки проезжающее мимо такси, тянет меня за собой в тепло автомобильного салона, а там, стоит машине тронутся, нежно, горячо и пронзительно медленно целует меня, лаская языком губы и небо.
— И что теперь? — выдыхаю я, смущаясь от покашливания таксиста.
— Да вся жизнь у нас впереди теперь, Булочка. Поехали собирать тебе чемоданы и потом к твоим родителям. А у твоего бати и правда дальний прицел?
Тори
— Может, все же не надо? — кусая губу и бесконечно сомневаясь в том, что мы собираемся сделать, робко шепчу я Арсению.
— Надо, Булочка, надо, — говорит он и подталкивает меня в обход невообразимо длинной очереди к специальному проходу для обладателей экспресс-карт.
Громов прикладывает пропуск, раздается писк, и турникет подсвечивается зеленым. Можно идти, но ноги не идут. Боже, ну зачем я согласилась вообще? Это ведь даже со стороны выглядело смертоубийством, а теперь… да у меня зубы сводит от страха, в чем смысл?
— Давай прокатимся еще раз на тех чашках из «Красавицы и чудовища»? Я обещаю раскрутить тебя так, что ты испугаешься, — тараторю быстро в шаге от кабинок, похожих на капсулы смерти.
— Меня скорее стошнит, малыш. Давай, — он кивает мне за спину, — сажай свою
Я почти икаю от волнения, но Громов меня все равно веселит. Прошло больше полугода, а он никак не забудет мою маленькую месть с его рефератом.
— Ты мне всю жизнь это припоминать будешь?
— Ага, до конца. Твоих. Дней. Как раз недолго осталось, — шипит он, издеваясь надо мной и фиксируя на мне удерживающие крепления намертво, но все равно кажется, что недостаточно крепко.
— Ты сволочь, Громов, я тебе этого не прощу.
У меня начинает дрожать губа, а он ловит мой подбородок пальцами и вскидывает брови.
— Мы ведь оба знаем, как ты боишься новых ощущений, — намекает на наши эксперименты в постели. — Но, по-моему, я уже доказал тебе, что мне можно доверять. Обещаю. По итогу тебе ооочень понравится. — Он подмигивает и коротко целует, не позволив распробовать его вкус. — Как всегда, попросишь еще.
— Ни за что, — отрезаю я.
— Где-то я это уже слышал.
В любой другой ситуации я бы продолжила спорить с Арсением, наши споры — это вообще мое любимое занятие. Мы можем спорить с ним до посинения по любому поводу: кто поет песню, какого цвета пиджак был на Бонде в последнем фильме, в какую следующую страну мы поедем. Итог один — все заканчивается жаркими поцелуями или даже больше. Намного больше. Боже, да с Арсением огромную часть моей жизни стал занимать секс, разговоры о сексе и прелюдия к нему. И мне это нравится. Предвкушение близости за бокалом сангрии на берегу Средиземного моря уже похоже на легкую эйфорию.