Колючий был необычайно темпераментным игроком. В случае удачи он торжествующе орал изо всех сил, а когда не везло - бил по своей голове кулаками и изрыгал потоки отборной матерщины, кляня себя самыми сочными выражениями. Мне очень нравилось в сдержанной, спокойной, но иронической манере парировать его отчаянный экстаз.
- Терц! - злорадно выкрикивал Колючий, вынимая из коробки спичку, чтобы записать себе двадцать очков.
- Рост вашего терца? - спокойно спрашивал я.
- Дама, - настороженно отвечал Колючий.
- Не годится ваш терц. Запишу свой от короля.
- Пятьдесят! - повышал голос Колючий, чувствуя, что не успевает записать все имеющиеся у него очки до разбора колоды.
- Рост? - снова спрашивал я еще спокойнее.
- Король! - приподнимаясь, с надеждой ответствовал он.
- Не годится. Запишу свои пятьдесят от туза, - почти шепотом сообщал я.
Реакция Колючего не поддавалась описанию. Это нужно было видеть.
Витя, Кащей и Язва с увлечением резались в буру и очко. Остальные тоже баловались картишками. Наш вагон напоминал казино в Атлантик Сити. Но все- таки основную часть времени доводилось проводить в горизонтальном положении, что весьма пагубно отражалось на моих боках и спине, хотя неплохо вентилировало и освежало мозг. Поезд катил на восток, а картины детства проплывали перед глазами…
После возвращения домой мама, облив меня с ног до головы горькими слезами, вынула из ящика письменного стола сложенные треугольниками фронтовые письма отца. С надеждой поглядывая на меня, она читала вслух о том, как отец надеется на мое примерное поведение, как, сидя в окопах, мечтает о нашей встрече, как, бросаясь в атаку, шепчет наши имена, вселяя в себя уверенность, что сегодня непременно останется живым. В каждом письме - просьба поддержать маму, быть ее опорой и помощником…
Моя мама родилась в Гомеле в 1901 году. Ее родители имели собственный большой дом. Мама была первым ребенком у своих родителей, и поэтому ее назвали Надежда. Надежда на будущее. Надежда на большое дружное семейство. И действительно, после мамы на свет появилось еще четверо детей. Четверо мальчиков. Благополучие и достаток царили в семье. Отец моей мамы, будучи известным в городе врачом, получал весьма высокие гонорары и собирался дать своим детям приличное образование. Дети прилежно посещали гимназию и реальное училище. Гувернантки и гувернеры обучали их светским манерам, французскому языку, игре на фортепиано, бальным танцам.
Но, очевидно, злой рок завис над семьей моей мамы. Ее собственная судьба странно повторила судьбу ее матери. Та в шестнадцать лет покинула свое родительское гнездо. Наденьке также пришлось покинуть свой дом в шестнадцать. Виной тому стала внезапно грохнувшая революция. «Все сметено могучим ураганом!…» В огненном вихре Гражданской войны, будучи еще подростками, погибли все ее четыре брата. Озверелый «рабочий класс» вышвырнул семью уважаемого врача из отчего дома, напрочь позабыв, как тот ночами просиживал возле их же больных детей, отказываясь брать деньги за лечение у бедных. Поселившись в крохотной комнатке вместе со своими родителями, женой и дочкой, отец Нади устроился в местную больницу врачом-ординатором. В свои шестнадцать лет Надюша в полной мере познала нищенскую жизнь в уголке двенадцатиметровой комнаты.
Больница еле справлялась с колоссальным наплывом раненых, и доктор взял себе в помощницы свою, теперь уже единственную дочь. Так же как и ее мама, пятнадцать лет, все свои лучшие годы, провела она без любви и ласки, копаясь в кровавых бинтах, сутками утешая и обслуживая ненавистных, уничтоживших ее малолетних братьев комиссаров, вдыхая запах гнойных испарений, вытаскивая вонючие судна. И вот однажды весной 1932 года в больницу доставили сорокачетырехлетнего московского инженера, который, будучи в Гомеле в командировке, заболел тифом. И Надя, каким-то неуловимым чутьем ощутила, что от этого несчастного, распухшего, изуродованного болезнью человека исходит давно забытое благородство, чистота, порядочность, доброта. В полубессознательном состоянии он ухитрялся извиняться за доставленное беспокойство. Он ужасно стеснялся показаться медсестре обнаженным, в то время как другие это делали с циничным удовольствием. Лишь только у него появилась возможность подниматься с постели, он тут же, отпросившись на десять минут, сбегал за территорию больницы и возвратился с огромным букетом роз, который с благодарностью вручил зардевшейся Надежде. Звали его Соломон. Нежная любовь овладела их сердцами. После выздоровления Соломона они поженились и уехали в Москву.
- Моничка, милый, у нас скоро будет ребенок! - шептала на ухо своему мужу счастливая Надежда.