В семейном альбоме есть фотокарточка, на которой Розина мама лежит в постели мертвая с дымящейся папиросой в руке. Маленькой Розе объяснили, что душа ее мамы улетела на небо и теперь будет жить там. С этих пор девочка не переставая пристально следила за всем летающим миром, чтобы набраться опыта и научиться летать. Ей очень хотелось к своей маме. Она не уставала без конца гоняться за бабочками и, подражая им, взмахивала своими ручонками, пытаясь хоть немного оторваться от земли, нисколько не заботясь о том, что нарушает устоявшуюся семейную традицию - собираться к обеду всем вместе. Две гувернантки, сбиваясь с ног, гонялись за маленькой пани, уговаривая ее внять голосу разума и исполнить волю отца. Но все было бесполезно.
Однажды Роза забралась на высоченный дуб и заявила, что будет жить теперь рядом с гнездом птички, которая обязательно научит ее летать. Столпившимся возле дерева дворовым она заявила, что прыгнет вниз, если они предпримут попытку снять ее. Целый день челядь во главе с отцом уговаривала ее спуститься с дерева. Только нестерпимый голод заставил маленькую панночку согласиться на перемирие.
Закончилось детство и наступила юность. Хлопот у Розиного отца заметно поприбавилось. Теперь, начитавшись любовных романов, шестнадцатилетняя Розита слишком интенсивно мечтала о суженом. Бесконечный откровенный флирт со всеми без исключения гостями, посещавшими их усадьбу, доводил до бешенства ее отца. Осложнившиеся отношения в семье еще более накалили обстановку. В конце концов, Розита сбежала с гостившим в имении заезжим русским драгуном и поселилась с ним в Петербурге. Но жизнь их не сложилась. Перед самой свадьбой драгун был убит на дуэли отцом Розиты.
Пятнадцать лет в состоянии депрессии провела Розита в одиночестве, ведя затворнический образ жизни. Выписанный отцом из Гомеля известный врач Даевский все это время не отходил от своей пациентки, с превеликим трудом поддерживая угасающее здоровье. Наконец многолетние плоды его трудов дали результат. Розита поправилась и тут же влюбилась. Выйдя замуж за Бориса Даевского, она вместе с ним уехала к его престарелым родителям в Гомель. Там у них и родилась моя мама. Во время революции у них отобрали дом. Жить пришлось всей семьей вместе с родителями в крохотной комнатке коммунальной квартиры. Когда в 1941 году началась война, Борис работал в госпитале главным врачом. Немцы обнаружили в госпитале спрятанных советских раненых бойцов. Бориса повесили…
С приездом бабушки жить стало еще труднее. Мама получала по карточке для служащих пятьсот пятьдесят граммов хлеба. По моей детской давали четыреста пятьдесят, по бабушкиной иждивенческой - триста пятьдесят. Отец в это время был на фронте. Маминой зарплаты перестало хватать на выкуп продуктов по трем карточкам. Наши соседи выходили из положения, продавая имеющиеся в карточках талоны на водку. Мама, воспитанная в духе дворянской семьи, считала такой способ добычи денег неэтичным и сжигала водочные талоны в печке.
Я с самого раннего детства великолепно ориентировался в нашей комнате. С закрытыми глазами мог мгновенно найти любую вещь, которую часами разыскивал отец. Но что находится в бабушкиной корзине, я не знал. Жгучее любопытство распирало меня. Целый год пуская слюни, я крутился вокруг таинственной корзины. Целый год, показавшийся мне вечностью, я втайне мечтал заглянуть в этот сказочный ларец, нисколько не сомневаясь, что содержимое его повергнет меня в шок.
В конце концов, не выдержав соблазна, выбрав время, когда взрослые отсутствовали, я, вооружившись набором отверток и других инструментов, устроился на полу и принялся колдовать над бабушкиным замком. Несмотря на свои девять лет, я был довольно смышленым мальчишкой, и простенький замок быстро открылся.
Когда я откинул лежащее сверху белье, то остолбенел от неожиданности. Под старым тряпьем лежали ровными рядами аккуратно упакованные, перевязанные веревочками пачки денег. Банкноты были самые крупные - по сто, пятьдесят и тридцать рублей.
Ошарашенный невиданным богатством, я вспомнил, как утром мама, разрезав принесенный мной хлеб на три равные части, пересчитывала в своем кошельке последнюю мелочь. Ненависть к бабушке, внезапно вспыхнувшая во мне, моментально выветрила все морально-этические соображения. В то время я не мог понять психологию старого человека. Впоследствии я узнал, что бабушка, рискуя жизнью, под носом у немцев набивала свою корзину деньгами, изымаемыми у населения в обмен на немецкие марки и подлежащие уничтожению. Эти деньги она хранила на «черный день», хотя мне явно казалось, что этот день уже давно наступил.
