В целом, Брайан остался все тем же засранцем-Кинни — саркастичным, колким, эгоистичным, но в нем появилась какая-то внутренняя мягкость. Только видеть ее он позволял далеко не каждому. А тому, кто заострял на этом внимание, доставалось в лучших традициях прошедших лет. Поэтому и Джастин, и вся их сумасшедшая семейка делали вид, что не замечают наступивших перемен, и всеми силами давали почувствовать Брайану, что время над ним не властно.
Джастин, зябко кутаясь в черный вязаный шарф, улыбнулся, вспоминая тщательно скрываемую тоску в глазах Брайана, когда тот провожал его на самолет. И его голос по телефону, когда Джастин звонил перед сном сказать, что скучает.
— Ты превратился в лесбиянку, Тейлор. Как только ты вернешься, я буду вынужден проверить, не отросла ли у тебя матка.
Но Джастина нельзя было обмануть подобными речами. Он прекрасно умел видеть между строк. Он читал Брайана, как раскрытую книгу, и втайне гордился этим. И лишь тихо смеялся в ответ на привычное ворчание, снова повторяя, что любит, зная, что на другом конце провода Брайан улыбается.
Их отношения были странными, совершенно не такими, как у других. У них, по сути, были абсолютно разные жизни, но, тем не менее, они протекали рядом, в одной плоскости. В гармонии, в только им двоим понятном мире. Джастин не променял бы все это ни на что другое.
Он торопливо перебежал дорогу прямо перед плетущимся в сторону Парк-авеню «минивэном» и свернул на Фуллер-стрит. До небольшой высотки, в которой располагалась его квартира, оставалось всего несколько кварталов, и Джастин решил, что вместо того, чтобы обходить с главного, он может немного срезать путь и выйти как раз к служебному входу. Для этого требовалось пройти метров сто по заднему двору небольшого китайского ресторанчика. Ветер усиливался, все яростнее теребя концы его теплого шарфа. Губы онемели, а ноги в довольно легких для такой погоды ботинках стали почти деревянными. Он торопливо нырнул в тихую, по сравнению с шумной большой улицей, подворотню и проскочил вдоль высокой стены к следующему кварталу.
«Нужно было взять такси, — подумал Джастин, снова сворачивая на неосвещенную часть улицы, — уже давно был бы в тепле». Но в тот момент, когда он выходил из офиса галереи, было еще светло, и идея пройтись до дома пешком не выглядела такой уж глупой.
Чтобы немного отвлечься от пробирающегося все дальше под одежду холода, Джастин решил вспомнить Гордона Блэка. Того самого журналиста, который еще год назад саркастично высказывался о тщетных попытках Джастина прибиться к художественной элите Нью-Йорка: «Парню не хватает таланта, но он преисполнен амбиций. В его работах что-то есть, но этого «чего-то» слишком мало для того, чтобы претендовать на достойное место среди звезд современности. Джастин Тейлор — лишь один из, его работы теряются среди сотен подобных. Ему не хватает яркости и самобытности. Ему не хватает идей…»
И вот сейчас, спустя год, этот самый Гордон уже выдавал иные определения творчеству Джастина. «Смело. Ново. Сексуально. Стильно». Джастин понимал, что, в какой-то степени, у старого засранца не было выбора, кроме как петь ему дифирамбы, но чувство удовлетворения не отпускало.
Он смог добиться того, о чем мечтал. Он может гордиться собой. И, что самое важное, Джастин был уверен — им гордится Брайан.
Джастин свернул в сторону от большой улицы и скользнул в переулок, который должен был вывести его к дому. Вдруг что-то заставило его остановиться. Недалеко от спасительного света широкого проспекта, на котором ключом била жизнь, происходила какая-то возня. Здесь, где громкие звуки неспящего города немного стихали, казалось, что все воспринимается острее. Джастин напрягся, когда увидел, как трое мужчин сомнительного вида нагнулись над каким-то свертком, лежащим на земле. Противный, пробирающий до мурашек смех прошелся холодом по спине, а тоненький вскрик, раздавшийся спустя секунду, и вовсе заставил, не думая, устремиться вперед.
Когда Джастин приблизился к месту действия, он заметил, что из свертка показалась белобрысая голова ребенка. Подростку было лет двенадцать на вид. Испуганное детское личико было залито кровью и слезами, а тонкие руки, которые каким-то образом выпростались из стягивающего их грязного кокона, слабо пытались оттолкнуть от себя нападавших.
— Отпустите! — испуганный, совсем юный голос заставил Джастина вздрогнуть. Перед глазами побелело, когда он уловил движение одного из мужчин, схватившего парнишку за шею и зашипевшего:
— А ну, тихо, поганец!
— Нет! — снова закричал парень, когда один из нападающих попытался закрыть ему рот, в то время как остальные не оставляли попыток извлечь его из туго перекрученной ткани.
Происходящее напоминало Джастину дурной сон. В голове стучала лишь одна мысль: «Нельзя позволить этим ублюдкам причинить вред парнишке». Рациональная часть мозга твердила, что ввязываться одному против трех мудаков — самоубийство. Но уйти было немыслимо. Не тогда, когда буквально осязаемый страх беззащитного живого существа полосует, словно ножом по сердцу.
