Я сдвинулся и наткнулся ботинком на край металлической кровати. Раздался лязг пружин, который привлек мое внимание. Я посмотрел вниз на основание кровати, снова увидел петли, предназначенные для ограничения движения, и практически ощутил вокруг плеч песчаные стены ямы.
– Что она тебе сказала, Эван?
Я немного потряс головой, чтобы прочистить ее.
– Она подошла и села рядом со мной, – продолжил я, возвращаясь к деталям памяти. – Долгое время мы просто смотрели друг на друга, и в итоге я не мог больше вытерпеть. Я начал болтать о том, как мне жаль, и о том, как я пытался заставить их убить меня, но они не слушали. Я, наверное, опустился бы на колени и начал плакать, но она меня остановила. — Я повернул голову к Марку и посмотрел ему прямо в глаза. — И тогда она заверила, что все в порядке, — сказал я ему. — Я подумал, что она начнет говорить, что это не моя вина, и что я ничего не мог сделать – так утверждали мозгоправы в немецком госпитале – но не тут-то было. Она сказала, что все в порядке, потому что была рада. Она была рада, что его нет, и теперь она и ее девочки смогут жить дальше своей жизнью, не находясь постоянно в его тени. Она сказала, что его никогда не было рядом, и теперь, когда он умер, она сможет использовать страховые деньги, чтобы открыть цветочный магазин, что она всегда хотела сделать, а он никогда бы ее не поддержал.
Глаза Марка расширились, и он открыл рот, чтобы что-то сказать, но так ничего и не сказал.
— Ей, блядь, было пофиг, — возмутился я, и чувствуя, и слыша напряжение в своем голосе. — Она была счастлива, что он умер. Я был готов умереть за него – за парня, чье имя я даже не знал, а человеку, который должен был волноваться о нем больше всего, было насрать.
Мои бока и живот скрутило, когда я вспомнил взгляд...
У меня перехватило горло, и я заставил себя сглотнуть. Было больно, но боль была ничем по сравнению с тем, что происходило в моей голове. Мне нужно было снова заползти внутрь себя. Нужно было перестать думать и перестать вспоминать.
Но я не мог.
— Вот тогда я и понял, — тихо сказал я. — Люди живут и умирают, и это, блядь, ни для кого вокруг не имеет никакого значения. Чему быть, того не миновать. Люди продолжают жить дальше, и это, вероятно, лучше для всех.
— Вот что изменило тебя, — прошептал он. — Я догадывался, что было нечто, из-за чего ты так сильно изменился по сравнению с тем, как описывали тебя, когда сообщали о твоем спасении. Я должен был нажать на тебя раньше, когда в первый раз подумал, что было что-то в том видео, о чем ты мне не хотел рассказывать. Я предполагал, что это что-то, что осталось за кадром – что-то секретное.
Я покачал головой.
— Я очень хорош в том, кто я есть, — сказал я ему. — Не вините себя.
— Кто ты, Эван?
Я снова покачал головой.
— Не важно. Не сейчас, — я публично облажался, и не мог этого скрыть. Мне пришло в голову, что Ринальдо больше никогда не назовет меня сынком, я откинулся к изголовью койки медицинского блока и закрыл глаза. Мое сердце стало учащенно биться, и я побоялся, что избавления от наручников и немного уединения будет недостаточно, чтобы позволить мне заснуть.
— Это важно для меня, — голос Марка был тихим, но искренним.
Я покачал головой.
Больше я ничего не собирался говорить, поэтому своим молчанием положил этому разговору конец.
Болезнь у заключенных, которую поначалу приняли за отравление от сосисок на завтрак, позднее была идентифицированных как грипп, поэтому меня определили в общую группу заключенных на постоянной основе, чтобы освободить место для больных. Я остался в той же камере строгой изоляции, и снаружи всегда был охранник, но, по крайней мере, меня не приковывали наручниками к кровати. Мне даже разрешили позаниматься в тюремном спортзале на крыше здания в свободное время, которого было не так много.
Спортивная площадка треугольной формы на самом верху здания была заполнена заключенными, забивающими мячи в баскетбольные кольца, курящими и просто общающимися друг с другом. Из меня был так себе баскетболист и в лучшие дни, да и в последнее время у меня было не слишком много хороших дней, поэтому я сидел у стены и пялился поочередно то на пасмурное небо, то на цемент под моими тюремными кроссовками.
Голова кружилась от недосыпа до такой степени, что я закрыл глаза и попытался остановить подступающую тошноту, сглатывая вновь и вновь. Это немного помогло, но все же недостаточно. Я думал о моей собаке, О́дине, и мне стало интересно, смогу ли я заснуть, если его пустят ко мне в камеру.
