— Я знаю, друг. Помню, что ты рисковал своей жизнью, чтобы поймать этих людей. Я благодарен тебе за это. Пожалуйста, не воспринимай мою замкнутость как неблагодарность. Я все еще в процессе. Все еще разбираюсь со всем в своей голове и сердце. Спорю с Богом, как Иаков, если угодно.
— Не торопись. Потрать столько времени, сколько тебе нужно.
Бишоп молчал несколько минут.
— Я тоже человек, Ноа. Я не могу притворяться, что в моем сердце нет гнева. Что я не хотел смерти этих людей, что не представлял, как буду вырывать их конечности из тел голыми руками, снова и снова. — Его глубокий баритон прорезался болью. — Что я не вижу лица моих маленьких девочек, каждую секунду каждого дня. Страх и ужас, которые я не смог успокоить. Боль, которую не смог остановить. Что не вижу прекрасных глаз Дафны, вечно осуждающих меня за то, что я не смог их спасти.
Он поднял кружку, посмотрел на нее в бесплодном отчаянии и хлопнул ею по столешнице с такой силой, что сидр брызнул по сторонам.
Несколько человек взглянули на них, поняли, кто это, и быстро отвернулись. Их лица выражали жалость, смешанную с чувством вины и облегчения.
У Ноа сжалась грудь. Он пережил годы таких же взглядов. Тогда он тоже их ненавидел.
— Я не против самообороны или насилия, когда это необходимо для защиты тех, кто в ней нуждается, — тихо сказал Бишоп. — Я служил своей стране. Но это… то, как это произошло… это была месть, а не справедливость. Мир одичал и становится все суровее. Он полон страха, гнева и ненависти. Если не будем осторожны, мы станем такими же, как враг, против которого, как утверждаем, мы боремся.
Ноа вздрогнул. В его голове промелькнуло видение разбитого, окровавленного лица Билли. Джулиан целится из пистолета, а Ноа стоит там, ничего не делая.
— Мы не станем.
— Откуда ты знаешь? Как мы сохраним нашу человечность? Наши души?
О душах Ноа ничего не знал. Это относилось к духовной сфере, к церкви.
Роль служителя закона заключалась в поддержании правопорядка и защите людей. Когда плохие парни шли на все ради своего выигрыша, хорошие парни должны играть так же грязно, чтобы их победить.
Он говорил себе это снова и снова. Может быть, в конце концов он поверит в это.
— Чтобы выжить, возможно, нам нужно на время отбросить нашу человечность.
Бишоп напрягся.
— Это не то, как я хочу жить.
Ноа покачал головой, внезапно разозлившись, хотя сам не знал почему.
— Тогда, может быть, ты дурак.
— Может быть, — с готовностью согласился Бишоп. Он не был человеком, которого легко оскорбить или спровоцировать. — Я не претендую на то, что у меня есть ответы на все вопросы.
Ноа сдулся.
— Никто не претендует.
Через несколько мгновений Бишоп вздохнул.
— Я смирился с собой, со своей верой, со своим Богом. Я не сломаюсь. Какое-то время я думал, что могу. Но теперь знаю, что не сломаюсь. Я не позволю им превратить меня в человека горечи и ненависти. Я тот, кто есть. Я выбираю любовь вместо ненависти. Радость вместо горечи.
Ноа развел руками.
— Как ты можешь говорить о радости и любви после всего этого?
— Из-за надежды, — объяснил Бишоп. — И веры. Я верю, что снова увижу свою жену и дочерей. Но мое время еще не пришло. Пока еще здесь, я буду творить добро. Это мой выбор. Никто не может отнять его у меня.
Он все еще оставался человеком, опустошенным горем, но в его глазах появилось что-то еще. Чувство решимости, возможно, даже покоя.
Ноа хотел, чтобы от Бишопа веяло покоем. Он жаждал его, безумно желал, но сам никогда его не испытывал. Даже малой толики этого.
Бишоп потерял все и все еще верил.
— Ты хороший человек, Бишоп. Хотел бы я быть хоть наполовину таким же хорошим, как ты.
Бишоп сделал длинный глоток сидра. Он вытер рот рукавом своей кожаной куртки.
— Ты тот, кем решаешь быть, Ноа. Это все, что есть в жизни. Серия выборов. И похоже, что тебе предстоит сделать несколько очень серьезных выборов.
Ноа понизил голос.
— Ты имеешь в виду с ополчением.
— Я имею в виду кучу всего.
Ноа чувствовал, что разрывается между своими привязанностями. К Розамонд, Джулиану и городу. Бишопу, Квинн и Молли, которые не понимали, на какие компромиссы им пришлось пойти, чтобы защитить Фолл-Крик.
— Я должен думать обо всем городе, Бишоп. На мне лежит большая ответственность.
Бишоп надел перчатки и натянул большую оранжевую парку поверх своей кожаной куртки и такой же оранжевой гавайской рубашки.
— Тебе не нужно мне это объяснять. Просто помни, перед кем ты несешь ответственность.
Ноа вздрогнул.
— Я помню.
Произошло что-то, чего Ноа не мог понять. Как будто на песке прочертили некую черту. И он все еще не определился, по какую сторону этой черты находится.
Бишоп отодвинул табурет, достал из кармана куртки нераспечатанную коробку пластырей и положил ее на стойку. Кивком головы он указал Доновану на коробку, и тот принял обмен. Ноа заплатил за свой напиток двумя рулонами туалетной бумаги.
Бишоп горько улыбнулся. Улыбка не достигла его глаз.
— Кто бы мог подумать, как быстро зеленые бумажки становятся бесполезными. Как быстро пластыри и пули становятся валютой.
