Стычка продолжалась минут десять-пятнадцать, не больше. Пороховой дым в котловине понемногу рассеялся. Люди Мартыня один за другим подтянулись с дороги на косогор. Обессиленные боем и бегом, они вяло опустились на землю, да так и сидели, долго с отвращением глядя вниз, где лежали два конских трупа, а рядом с ними убитый Мегисом калмык. Чуть поодаль от него валялась рука, судорожно сжавшая саблю, в самой середке лежал другой противник, видимо, скошенный пулей. Повсюду виднелись лужи крови, большие и маленькие; раненых и убитых наверняка было больше, но их утащили с собой. В красных брызгах примятые кусты, сквозь которые ускакали всадники; небольшая надломленная береза вся в крови, с ветвей еще и сейчас падали алые сгустки крови; казалось, что именно от этих темных луж, от этих пятен и исходит тошнотный запах. Ратники чувствовали себя такими разбитыми, будто они потерпели поражение, а не вышли победителями. Нет, совсем иначе представляли они себе битву… Кто послабее, лязгал зубами, другие, сдерживаясь, вздрагивали.
Гачу в икру вонзилась стрела; рана была не такой уж большой и опасной, но все-таки сильно кровоточила. Инта полила ее своим снадобьем и перевязала добела выстиранной холстиной. Гач, скривившись, вертел в руках смертоносную штуковину, потом сломал ее о колено, отшвырнул и сплюнул.
— Точно воробьев нас подбивают, срамотища да и только!
Нечто подобное угнетало и остальных. В народной песне говорилось о пулях и картечи в прусских пределах, а тут граница своей же земли, и гоняйся за какими-то желтолицыми страшилищами. Все это казалось не настоящей войной, а схваткой с оборотнями и лешими, которые не выходят грудь на грудь, а все хоронятся по кустам и, точно жуткие нетопыри, носятся кругом по ночам, смердят и ни на минуту не дают покоя.
Краукст из дружины Клава лежал, сжавшись в комок, и временами стонал, сам не понимая толком, что с ним в этой свалке приключилось. Куча калмыков налетела на него в кустах, он упал и на минуту потерял сознание. Вот он опять побрел в кусты, а выйдя оттуда, испуганно шепнул, что у него кровавый понос. Его раздели, Букис, понимавший кое-что в таких делах, ощупал Краукста всего как есть; ребра целы, может, конь наступил прямо на живот, какую-нибудь кишку раздавил. Пострадавший, бледный, стиснув зубы, старался не стонать — ему казалось, что от этого боль скорее пройдет. Кое у кого царапины на лице, они даже сами не могли сказать, не то это от стрел калмыцких, не то просто в кустах ободрались.
Оказалось, что и Медведь в числе раненых. Он подполз, повизгивая, и улегся у ног своего хозяина, стараясь зализать больное место на задней ляжке, до которого никак не мог дотянуться языком. И у него было сражение с двумя недругами — только наблюдать за ним в этой свалке было некому.
Оглядели поле битвы и окрестность. Кроме двух павших коней, двух трупов и наводящей жуть отрубленной руки, в котловине валялись еще две кривые сабли, колчан со стрелами и кожаный мешок. Вместе с разной рухлядью и тряпьем из мешка выкатились три каравая ржаного хлеба. Они тоже воняли сыромятной кожей, но Букис заверил, что запах держится только сверху, а если вымочить хлеб в воде, так можно съесть за милую душу. В кустах наверху лежал еще один конь с подстреленными задними ногами; чтобы он зря не мучился, Мегис прикончил его своим топором. На том косогоре, где в битву вступил вожак со своими ратниками, Криш нашел меч Эки, Инта принесла оставленный им мушкет. Эка все время сидел неподвижный, удрученный; равнодушно взял он свое оружие, но потом вдруг вскочил и потряс кулаком.
— Дьяволы проклятые! Эх, и ножик был! Как он у меня косу точил! Что по маслу шла!
Никто не смеялся над его потерей и неподдельным гневом. Симанис успокаивающе хлопнул его по плечу.
— Погоди, ужо мы до них доберемся!
Эка не слушал, никто не мог помочь его беде. Глядя в кусты, туда, где отступившие промяли след, он еще раз потряс кулаком.
— Не-ет, шалишь, я тебе его не оставлю!
С опушки рощицы выскочил Петерис и, размахивая руками, закричал:
— Ступайте сюда, эй, кто тут есть!..