В штате Мэн живут одни мужики:молодые фермеры средней руки,они разводят коров, чтоб любить лошадей и коз,они цельные, как целлюлит,они бухие, как варикоз.Был и я там и ядом кормил стрекоз,по стрекозьим усам текло, да в рот не попало,ибо средняя рука растет между роз,между ног, между строк,где Тарковскому мало и мало.Как прекрасны эти стихи без одной строки,чтоб поднять тебя и нести к роддому —у меня не хватает средней руки,я лизал мону лизу, мой член прикипел к кондому,дорогие мои старики.А напротив, в заснеженном штате Вумэн,жил один колобок-скопец, отец-иегумен,что с погодой: всё метель да поземки,и вокруг – амазонки средней ноги,колченогие, брат, амазонки.У меня икота, размером с иконную раму,амазонки жгут на оконном кресте Обаму,белый ветер воет, набычив выи,и у наших средних детей глаза —бирюзовые, грозовые.<p>Ангела</p>О, мы гастрабайтеры великой страны,четвертый Рейх поднимает голову,о, госпожа Меркель, не бей нас плетью,не ходи в бикини из черной кожи.О, я вчера выносил зловонную уткуиз-под бывшего лейтенанта СС,ему 999 лет и 666 дней,золотые зубы евреев – перстень его.Поздним вечером, жирным, как чернозем,вывезенный нацистами из Житомира,бывший лейтенант СС и будущий —играет со мной в свастики-нолики..И мы, напившись, поем вместе:«О, госпожа Меркель, не бей нас плетью,не доминируй над нами, ведь нам нужнаодна на всех победа, мы за ценой не постоим…»<p>«Пушкин вырвал мой раздвоенный язык…»</p>Пушкин вырвал мой раздвоенный язык,посолил его и съел на посошок,я с рождения к молчанию привык,у меня таких молчаний вещмешок.В черной комнате усталый человек —афроукр, только – белый изнутри,сколько в нем сожгут моих библиотек,сколько пауз в нем заполнят пустыри.Я скрываюсь, словно бог и паразит,прячусь в радиодеталях и хвощах,говорят, что мне бессмертье не грозит,и о прочих, риторических, вещах.Злую рукопись в камине растоплю,вместо спама – разошлю благую весть,что ж ты плачешь, милый, я тебя люблю,хорошо, что ты такой у бога есть.<p>«За то, что снег предпочитает быть…»</p>
