Квартира Джи находилась в цокольном этаже одного из домов по соседству с Черч-стрит. Я не понял точно, в каком месте, но видно было, что вряд ли намного дальше Ньюингтон-грин. Внутри творился жуткий бардак. Огромный старый сервант, комод и латунная кровать занимали большую часть крохотной комнатки, лишенной гигиенических удобств.
Я ужасно удивился (учитывая все мои предшествующие размышления), что в комнате действительно много фотографий какой-то женщины с детьми.
— Это твоя семья, приятель?
— Да, это моя семья. Скоро они приедут и будут жить вместе со мной.
Я не поверил ни одному его слову. Возможно, я так привык ко лжи, что правда начала звучать для меня нестерпимой фальшью. И всё же.
— Ты по ним скучаешь.
— Да, конечно, — говорит он, а затем: — Ложись в постель, мой друг. Спи. Ты мне нравишься. Можешь у меня остаться ненадолго.
Я пытливо посмотрел ему в глаза. Физической опасности он не представлял, так что я подумал: «Да пошло оно все в жопу, я так устал» — и вскарабкался на кровать. Тут я вспомнил Денниса Нильсена, и в голове у меня промелькнуло сомнение. Я уверен, что многие его жертвы тоже считали, что он не представляет физической опасности, а потом он душил их, обезглавливал, а головы отваривал в большом котле. Нильсен работал в том же самом Центре трудоустройства в Криклвуде, в котором работал один парень из Гринока, которого я знал. Парень из Гринока сказал мне, что как-то на Рождество Нильсен принес карри, которое он приготовил для своих сослуживцев по Центру. Возможно, все это только треп, но кто знает? Как бы то ни было, я закрываю глаза, и усталость тут же берёт своё. Я слегка напрягаюсь, когда он садится на край кровати рядом со мной, но вскоре успокаиваюсь, потому что он не предпринимает никаких попыток прикоснуться ко мне — к тому же мы оба одеты. Я проваливаюсь в болезненный смутный сон.
Я просыпаюсь, совершенно не представляя себе, сколько времени я проспал. Во рту у меня сухо, а всё лицо почему-то мокрое. Я прикасаюсь пальцами к щеке. Все мои пальцы испачканы в липкой молочно-белой жидкости. Я поворачиваюсь и вижу, что старый козёл лежит рядом со мной абсолютно голый и сперма капает с конца его толстого и короткого члена.
— Мерзкий старикашка! Ты дрочил на меня, пока я спал! Гнусная старая перхоть!
Я чувствую себя полным ничтожеством, использованным носовым платком или чем-то в этом роде. Я прихожу в бешенство, бью старого ублюдка по морде и спихиваю его с кровати. Он похож на отвратительного толстого гнома с отвислым брюхом и лысой головой. Я попинал его немного, но вскоре завязал, потому что услышал, что он плачет.
— Блядский рот, какой же ты говнюк, какой же ты…
Я принимаюсь ходить взад-вперед по комнате, но его всхлипывания нервируют меня. Найдя на одной из латунных стоек кровати халат, я прикрываю им уродливую наготу Джиованни.
— Мария! Антонио! — всхлипывает он.
Я не успеваю даже понять, как это случилось, но я уже обнимаю старого мерзавца и утешаю его.
— Извини, приятель. Извини. Прости. Я тебе не хотел делать больно, просто пойми — со мной такое в первый раз случается, чтобы на меня кто-нибудь дрочил.
Это чистая правда.
— Ты такой добрый… что мне теперь делать? Мария, моя Мария… — завывает он.
От Джиованни разит перегаром, потом и спермой. В полумраке кажется, что рот занимает половину его лица: огромная чёрная дыра.
— Слушай, пошли лучше отсюда в кафе… Поболтаем маленько, позавтракаем. Плачу я. Есть одно симпатичное местечко на Ридли-роуд возле рынка, прикинь? Оно, должно быть, уже открылось.
За предложением моим стоял не только альтруизм, но и собственный эгоистичный интерес. Во-первых, так я постепенно приближался к квартире Мела в Далстоне, а во-вторых, мне хотелось как можно быстрее свалить из этого мрачного полуподвала.
Я оделся, и мы тронулись в путь. Мы ковыляли по Хай-стрит и Кингсленд-роуд, пока не оказались возле рынка. В кафе оказалось на удивление людно, но мы все же нашли свободный столик. Я заказал багель с сыром и помидором, а старый удод — какое-то ужасное чёрное варёное мясо, которое с таким удовольствием жрут еврейские парни со Стэмфорд-Хилл.
Старый мудел принялся тараторить что-то об Италии. Он был женат на этой самой Марии уже много лет, и тут семья узнала, что он трахается с её младшим братом Антонио. Трахается, это я грубовато выразился, потому что у них была самая настоящая любовь. Он любил этого парня, но и Марию тоже очень любил. Я думал, что я погубил всю свою жизнь наркотиками, но, оказывается, некоторым удаётся погубить её и при помощи любви. Трудно в это даже поверить.
Короче, у неё имелись ещё два брата — оба настоящие мачо, католики до мозга костей и (если верить Джи) со связями в неаполитанской коморре. Естественно, этим уродам такая история была все равно что серпом по яйцам. Они подстерегли Джи на выходе из принадлежавшего его семье ресторана, и отмудохали беднягу в говно. Антонио чуть позже досталось ничуть не меньше.
