— Обещаете предоставить препарат через два дня? А до тех пор что? Страдай, как умеешь? Лучше прямо признайте: ваша ме-ди-ци-на, — это слово она нарочно произнесла с акцентом на каждом слоге, — ни на что не годится.
Сейчас Пелагея шибко напоминала сердитого взъерошенного снегиря, хотя ей полагалось быть горлицей — белой, милой и чуткой.
Ее обличительное высказывание касательно медицины доктор отнес на свой счет и был, в общем-то, недалек от истины. Он нахохлился, встопорщил жесткие усы и докрасна надул щёки, готовясь метнуть в Пелагею ответную фразу острым сапожным гвоздём. Но Пелагея уже насобирала колкостей прозапас. И если бы не Обормот, перегрызлись бы они, как два сапожника.
Кот прокрался следом за хозяйкой пластичной тенью, воссел на диванный престол и неподвижным взглядом вперился в лекаря, который по оплошности повернул к нему голову.
Долой вражду и разногласия! На первый план вышел вопрос о сохранности отдельных экземпляров врачебной династии. Поэтому Пелагея с чистой совестью выставила доктора за дверь вместе с верхней одеждой, саквояжем и ворохом обещаний, которые никогда не будут выполнены.
— Фуф, порядок, — объявила она, утирая пот со лба.
Юлиана страдальчески возвела глаза к потолку.
— Ну и где тут порядок? Учудила ты знатно. Теперь доктора будут обходить наш дом по широкой дуге.
— Твоя рана особого свойства. И лечить ее нужно по-особенному, — сказала Пелагея, расправляя складки на юбке. — Толку от врачей? Понапишут рецептов, предъявят внушительный список лекарств. А в итоге никакой пользы. Вред сплошной. И траты.
— Не думала, что ты такая скряга! — воскликнула Юлиана. — Что, уже запамятовала о сундуках из бездны? Уверена, при необходимости вместо горы тряпок тебе пришлют с того света гору деньжищ.
— Да ведь не в деньгах дело. Как ты не понимаешь!
Пелагея поднесла к переносице сложенные щепотью пальцы, запрокинула голову и случайно увидела Теору, которая крадучись направлялась ко входу в тайную комнату.
— Стой, где стоишь, — раздался снизу настойчивый приказ. — А лучше спускайся. Что-то я тебя целый день не вижу. Прячешься, словно подлость какую учинила.
Пришлось Теоре покориться. Она сошла по ступенькам, придерживаясь за поручни, и угодила прямиком на контрольный пункт, в лапы двух мохнатых недоразумений. Ее ноги были обслюнявлены и тщательно обнюханы. Но встроенный в нос детектор подлости — что у Кекса, что у Пирога — отклонений не выявил.
— Ничего, — с досадой сообщил Пирог.
— Чиста! — удовлетворенно тявкнул Кекс.
— А настроение как прокисшие огурцы, — диагностировала Пелагея. — Выкладывай, что гнетёт?
И тут Теора впервые прибегла к обману. Она ни словом не обмолвилась о жертве и о том, что в скором времени намерена свести счеты с жизнью, представ перед Мердой. Ляпнула первое, что пришло на ум. У нее вдруг возникла острая потребность проведать Майю в поселении отверженных.
— Беспокоишься, как бы двинутая бабуля не раскормила девочку печеньем? — поинтересовалась Юлиана, с тщательными предосторожностями спуская рукав. — Я тоже. Пошла бы с тобой, но извини. Арест.
— А ведь у нее твоё кольцо, — напомнил Киприан.
— Верно! Кольцо! Надо бы забрать. — Теора уцепилась за этот предлог с таким упорством, словно без заветной безделушки не протянет и дня. Если бы кто-нибудь вздумал ее отговаривать, то преуспел бы не больше, чем при вразумительной беседе с глухонемым.
Теора безотчетно рвалась на волю, подальше от тех, кому пришлось мучиться по ее вине. Из глубин естества поднималась и выпускала шипы разрушительная сила, которой не хотелось противостоять. Единственное, чего желала израненная терниями душа, — убежать от людей, скрыться в лесной чаще, затеряться где-нибудь в глуши. Теора как будто надеялась, что посреди морозного дня, припорошенная сосновыми иголками и снегом, для нее отыщется персональная храбрость, сила духа и печь, где, подобно стали, можно закалить сердце.
— Ну так я пойду? — робко проговорила она, продвигаясь к дверям. Обуть валенки, надеть пальто, в котором вчера обнаружилась упитанная моль. И незаметно исчезнуть. Вялое безразличие напало без объявления раунда. Когда она сыграет отведенную ей роль, всё будет кончено. Хорошо, если о ней всплакнут, помянут добрым словом. А нет — так и ладно.
Пелагея срывала планы, как рябину по осени: уверенно и беззаботно.
— Погоди, я с тобой, — сказала она и, точно молодая козочка, поскакала к платяному шкафу, где висел непримиримый враг Обормота — прабабкина шуба. Она пахла чужим мехом и носила следы сражений, из которых кот постоянно выходил проигравшим. Иногда его оттаскивали за шкирку, но чаще поливали водой, из-за чего Обормот был вынужден втягивать когти и унизительно оправдываться из-под стола, прежде чем водяную атаку прекратят.
Рыхлый снег сверкал на солнце бессчетным множеством бриллиантов и опрокинутых на землю звёзд. Хозяин сокровищницы — мороз — сегодня был необычайно сердит. Он ощутимо щипал за нос всякого, кто дерзал вступить в его владения. Боялся, что сокровищницу расхитят. Пелагея на его месте тоже бы боялась.
