А потом начали происходить жуткие вещи. Камин, в котором едва тлели угли, вспыхнул сам собой. В настенных канделябрах, передавая эстафету, без чьего-либо участия зажглись свечи. Граммофон вообразил, что ему всё дозволено, водрузил на пластинку корундовую иглу — и из рупора тихо полился старый, заезженный джаз. Марта остолбенела. Но окаменеть до состояния статуи ей не дала съехавшая с катушек мебель. Похоже, у секции и комода возникли разногласия с ящиками. Ящикам было приказано убираться вон. Их с душераздирающим скрежетом стали выпихивать наружу. Но ящики не собирались так запросто сдаваться. Они вздумали проявить характер и с точно таким же скрежетом принялись заезжать обратно. В ходе ожесточенной борьбы их содержимое обрело невесомость, вырвалось на вольный воздух, да там и зависло. Марту в мгновение ока окружили расчески, зубочистки, мыло ручной работы и носовые платки далеко не первой свежести. Шкатулка с лунной пылью, окутанная призрачным сиянием, очутилась прямо перед ее носом, но открываться не пожелала. Чтобы ее открыть, требовался ключ. А до него попробуй дотянись! Ключ застыл так высоко над головой, что ни прыжки по скрипучему полу, ни увещевания, ни уж тем более угрозы не помогли. Марта чуть не заплакала с досады. Будь здесь Киприан, с его-то ростом… Впрочем, лучше обойтись без свидетелей.
— Ну, попадись мне, мелкое шкодливое привидение! — сквозь зубы процедила она и подпрыгнула еще раз. В том, что ее дразнит привидение, она ни капли не сомневалась. В конце концов, если в комнате для гостей имеется выход в открытый космос, кладовая плавно перетекает в лесную глушь, а хозяйка при всяком удобном случае обращается горлицей, разве можно удивляться таким обыденным вещам, как расхулиганившийся призрак?
Но Марта упустила из виду кое-кого более реального и гораздо более шкодливого. Черный кот лениво прикрывал в темноте глаза-прожекторы, разевал пасть, демонстрируя белые клыки, и всячески показывал, что к парящим в гостиной предметам никоим образом не причастен. А на морде у него прочно водворилось выражение: «Отстаньте от меня, презренные холопы». Марта подошла к нему вплотную, уперев руки в бока. И тут за спиной начала с шорохом зыбиться бисерная занавеска. Обормот сделал вид, что не царское это дело — с занавеской играть, сладко потянулся, а потом вдруг возьми да уставься на Марту горящими глазищами. Впился — и держит. Не вздохнуть. Гневная тирада, приготовленная специально для того, чтобы призвать кота к ответу, растворилась в свете двух желтых лун с зеленоватым отливом и глубокими кратерами посередине. Марта почувствовала, что и сама она медленно, но верно растворяется, соскальзывая то ли в дремоту, то ли в небытие.
— Что, полуночница, собралась вызвать духов из царства мертвых? — вырвал из забытья веселый голос.
Между ней и усатым негодяем встала Пелагея. И надо сказать, очень вовремя. Помедли она секунду-другую, можно было бы смело отправляться за верной помощницей в иное измерение. А уж в какое именно, Обормот ни за что бы не признался.
Марта пришла в себя, потрясла головой. И только теперь заметила, что предметы носятся по комнате в огромном количестве, кованая медная люстра трясется и дребезжит, а граммофон наигрывает джаз с такой прытью, словно боится опоздать на последний поезд.
— Да не я это! — в сердцах воскликнула Марта. — У зловредины своего спроси!
Пелагея сняла тяжелую заплечную корзину, где серебряными слезами плакали искалеченные арнии, и погрозила коту пальцем.
— Обормот, фу таким быть! Быстро прекращай безобразничать!
Она только что вернулась из леса и даже не успела переобуться. На подошвах сапог принесла в гостиную грязь с прилипшими листьями ольхи, в перевернутом белом цилиндре — пару свалившихся туда сосновых шишек. На полах непромокаемого плаща — запах туманов, раннего заката и влажной земли.
— Марта, душенька, — попросила Пелагея. — Раз ты всё равно здесь, давай занесём птиц наверх.
Круговерть в гостиной поулеглась. Обормот недовольно отправлял носовые платки, сорванные с крюков вязаные салфетки и дубовые табуреты на свои места. Нещадно раздирая когтями диванную обивку, укладывал мыло, зубочистки и расчески туда, где им положено быть. Шкатулка с лунной пылью плавно вернулась в ящик, а ящик снова задвинулся в комод.
«Значит, сегодня не судьба», — вздохнула Марта и осторожно приняла арнию из рук Пелагеи. Из крыла у птицы сочилась кровь.
Тишина тайной комнаты сковывала, томила душу неясным предчувствием, и Теоре казалось, будто тучи заволокли горизонт навечно. Хмурые, дождливые дни усиливали печаль, с которой было не совладать ни арниям, ни даже самому остро заточенному Коруту. С наступлением ночи тоска усиливалась вдесятеро, проливалась слезами на горячую подушку, отдавалась под сердцем тянущей болью. Незримый больше не мог этого выносить.
