— Что тебе нужно?! — звенящим от напряжения голосом крикнул он. Но слова раздробило жерновами аквилона. Оглохшая от собственной ярости, Мерда не двигалась, скалясь под чернотой капюшона. В глазницах горели лиловые огни. Полы балахона из грубого бесцветного льна, точно ожившие монстры, дико метались у ног.
Она сделала шаг навстречу и вытянула костлявую руку, немо требуя своей доли. Ей тоже полагались человеческое тепло, нежность и любовь. Только вот брала она их жадно, всасывала без остатка и не отдавала ничего взамен. Сердечный огонь был наглухо закупорен слоями льда, растопить который человеку из средних миров не под силу.
Юлиана интуицией поняла: если не вмешаться, быть беде. Обхватила друга поперек пояса, потянула назад. От страха немели пальцы.
— Не отдам, злыдня! Убирайся, откуда пришла!
А потом как снимет сапог да как запустит им в Мерду. Подошвой прямиком в черный капюшон. Сапога жалко, себя еще жальче. На одной ноге далеко не упрыгаешь.
Киприан вскинул ее на руки, шутя перебросил через плечо. Снова за старое! Ничему не научился. Юлиана замолотила кулаками по спине и принялась брыкаться.
— Опять как мешок с картошкой?! Не хочу! Неси меня нормально!
— Не время сейчас, — ответил тот и нырнул в лес. Заросли встретили их взволнованными шорохами и треском веток. Услужливо постелили под ноги едва приметную тропку. Но Киприан и без тропки не заблудится. А вот память его крепко заплутала в дебрях ушедших веков. Насилу верную дорогу нашла. Зато теперь ему точно известно, кто такая Мерда. Некогда имя у нее было другое, сладкозвучное… Антея. И сама она была иной, не в пример нынешней ведьме-страшилищу. Но отреклась от заступника, загордилась — и призвала на свою голову лихо. А ведь ее предупреждали: поганые мысли, если от них не отбиваться, запросто изуродовать могут. Постучатся в душу, проникнут в светлую горницу чувств и наплодят гнилых дум на годы вперед, так что и не рад будешь. Если растил виноград, сочную мякоть ягод выедят осы. Ждал спелых слив — соберешь червивые. Сажал пшеницу — пожнёшь пыльную головню.
Мерда спохватилась слишком поздно — путники успели затеряться в глуши. Подняла из лужи Юлианин сапог, взялась обеими руками за голенище и, как лист бумаги, разорвала пополам. Она тоже вспомнила. Вспомнила всё до мельчайших деталей. Кровавые мозоли на пальцах, свирепый ветер вокруг башни Каремы, небо — яркое, манящее… И слова, которых не стоило произносить.
Сожаления отозвались в глубине существа невыносимой болью. Вскрылись гнойным нарывом стыд и отчаяние, смешанное с вязкой ревностью. Боль подтолкнула Мерду, повлекла в заросли, навела на след. Прежние ошибки не повторятся. Киприан должен принадлежать только ей.
— Бросили меня в такой ответственный момент! — пожаловалась Пелагея Майе и полезла по призрачной лестнице на чердак за фонариками. Тучи над крышей расступились, хотя в округе лило как из ведра. Сквозь просвет на землю тихо глядела ночь, засыпанная звездами, точно черничное варенье — сахаром.
Чтобы добыть фонарики, пришлось буквально перевернуть чердак вверх дном. Майя слышала, как с визгом ездят по полу тяжелые лари, как ломаются ветки смородины и малины, которые без надобности пролёживали в сушильне. Затем раздался приглушенный вскрик, звук падающего тела и неожиданно радостный возглас:
— Ах вы, сыроежки трухлявые!
Пелагея неспроста употребила это выражение. Под слоями одеял и подушек обнаружились настоящие грибные джунгли, где господствовали главным образом сыроежки. Правда, вовсе не трухлявые. Они вымахали высотою с вершок, проросли грибницами сквозь щели в половицах и чувствовали себя как дома. Пелагея набрала их полное лукошко, поздоровалась с арфой, пару раз оступилась и, наконец, явила миру гроздья из дутого цветного стекла.
— А вот и фонарики! Пыльные немного, но не беда, — сказала она, спускаясь по ступенькам. — Сейчас протрем, вставим новые фитили, заправим маслом — и будет загляденье!
Обормот потянулся на своем «незыблемом постаменте», с упоением раздирая диванную обивку. Он уже предвкушал, как превратит фонарики в мелкие цветные осколки.
— Даже не надейся, котяра! — пригрозила ему Пелагея. — А будешь безобразничать, отправлю жить в почтовый ящик.
Когда пожаловали первые гости, гирлянды фонариков качались между столбами на расчищенной от подсолнухов поляне. Ветер играл со скатертью на длинном дубовом столе и пытался поднять в воздух печенье с корицей, но оно оказалось ему не по зубам. Вслед за тремя подносами печенья Теора вынесла два тыквенных пирога и оладьи из кабачков. Накрыла каждое блюдо железным колпаком, чтоб не поклевали вороны, и поспешно схоронилась на кухне, подальше от чужих глаз.
— Проходите, проходите! — донесся до нее радостный голос Пелагеи. — Вы мерки снимать?
Сверчок оголтело надрывался за печкой, устроив запоздалые проводы лета. Спустя пару куплетов он затих, чтобы придумать продолжение. Вновь послышались шаги.
