Моим лечащим врачом назначили Людмилу Алексеевну Любарскую. Положили в «надзорную» палату с тяжело больными, агрессивными. Я попросил перевести в нормальную. Долго отказывали, потом перевели. Тихо, спокойно, нет криков. Зато радио кричит с утра до 10 вечера.
Но были и преимущества в обычных палатах. Всего человек 13–14 в палате. Спокойные. Можно найти с кем поговорить.
Молодой парень, сын профессора философии, увлекается научной фантастикой. Мы с ним сблизились в беседах о науке, о книгах.
Провели вместе два вечера… На третий день его перевели из палаты, а меня спросили, зачем мне нужен этот пацан, убивший своего брата?
— А что, мне и разговаривать нельзя? Поместите тогда с политическими.
— Чтоб вы заговоры составляли?
— Какие?
— Да уж известно какие.
Мальчика тоже предупредили, чтобы он со мной не общался, стали давать повышенные дозы галоперидола.
Как-то я спросил его, почему за все время я не встречал кающихся искренне воров, убийц, проституток? Он так и не понял, что вопрос был и к нему, к его убийству. Ведь не каются ни больные, ни выздоровевшие, ни здоровые. Единственно, о чем жалеют, — плохо скрыл следы преступления («дак ведь дурак был»).
Не каялся ни один вор, валютчик или мошенник, встреченный в тюрьме.
У каждого своя философия:
— Я же только у богачей: полковников, директоров, министров — дома обворовывал.
— Государство крадет у людей, а я у него.
— На валюте никто не страдает. Я провел операцию — и ты, и я доволен.
— Я — спекулянт. Я справляюсь с той задачей, с которой государство не может справиться, — доставить всем нужный товар.
Проститутка:
— Пусть мне платят на заводе побольше, чтоб я одеться могла получше и наесться. А то их чиновные дочки ходят в заграничном, а я в задрипанном пальто. Чем я их хуже?..
Один вор-моралист объяснял мне резкий рост сексуального разврата международным фестивалем, на котором наши шлюхи научились модным способам секса, а от них переняла молодежь партийной элиты. К тому же, партийная элита крутит у себя дома западные порнографические фильмы, к их детям ходят друзья, и потому порнофильмы начинают гулять среди молодежи, богемы и у торгашей.
Рассказами о сексе заполнены все дни. Одни повторяют одни и те же истории, другие ярко фантазируют, выдавая мечты за прошлое.
Приходят послушать санитары. Сами рассказывают…
Меня опять переводят к буйным. В палате «надзорке» от 18 до 21 человека. Бывали надзорки по 40 человек.
Шум не прекращается — крики, песни, драки между собой и санитарами.
Врачи, пациенты, лечение…
Нина Николаевна Бочковская. Заведующая отделением.
Это она — настоящая «Эльза Кох». Что там Эллочка Людоедка, просто истеричка и сексуально любопытная. Та покричит, покричит, назначит наказание и уйдет. Вершиной ее цинизма было то, что она села на голову больного, назвавшего ее Эльзой Кох. Сама смеется над этим прозвищем: боятся, дескать, мужики меня. Очень хочет, чтобы ее считали интеллигентным человеком.
Евдокимову она как-то похвасталась, что купила Эрих-Марию Ремарку. Тот и прозвал ее «Ремаркой». Она отомстила ему, прописав галоперидол.
Нина Николаевна разбирается в психологии людей, легко ловит меня на недоговоренности (а я и не собирался говорить им все, что думаю о власти, я отвечал лишь на вопросы о моих работах). Удивила меня тем, что любит моего любимого художника — Чюрлениса. Упрекала меня в том, что я люблю психически ненормальных художников: Иванова «Явление Христа народу», Врубеля, позднего Ван-Гога, Марка Шагала.
— А Чюрленис-то хоть был здоров?
— Нет. Он покончил с собой.
— Почему же вы любите его?
— Это уж мое дело.
Таня передала книгу Перрюшо «Жизнь Ван-Гога». Бочковская прочла и запретила давать другим больным: «Это же история психического заболевания».
Все мои письма к жене и детям издевательски комментировала — «ласковые слова», «советы детям», «жене», мечты о совместной работе.
Учитывая, что в этом отделении выдавались максимальные дозы нейролептиков и серы, мало кто решался вступать с ней в дискуссии.
Врывалась она в палату и холодным, безжизненным голосом говорила:
— Петров, ты опять обругал сестру! Сера!
— Иванов, говорят, что ты занимаешься онанизмом.
— А к тебе, Сидоров, больше не пристают с грязными предложениями?
И всем — новые дозы нейролептиков.
Кто-то жалуется — больно.
— Ничего, прежде чем изнасиловать девочку, задумаешься, вспомнишь про серу. Вы лечиться сюда пришли, а не отдыхать.
— Нина Николаевна? А когда я выздоровлю?
— Когда я на пенсию выйду, а ты онанировать перестанешь.
— Плющ, почему вы никогда не здороваетесь с нами? Это принципиально или из-за невоспитанности? Вы же культурный человек, какие книги читаете.
Допрос ведет резким, унижающим голосом:
— Вот вы дружите с этим убийцей, что двоих жен убил.
— Не дружил я с ним, а просто слушаю его интересные рассказы.
— Все про разврат, небось?
— А про что еще слушать? Про убийства?
— И как вы слушаете все это? У вас же жена есть, вон вы ей какие нежные названия в письмах даете, а сами слушаете гадости!
