Разгорелась дискуссия о ленинской украинизации административного аппарата.
Наконец нас попросили выйти.
Вышли все и подошли к входу в здание суда. Милиция уже не пускала в само здание.
Подошел поэт Драч и стал рассказывать содержание кинофильма «Перед судом истории». Это фильм о знаменитом «крайне правом» монархисте Шульгине, который был лидером правых в Государственной Думе, затем одним из деятелей Добровольческой армии Деникина, затем участником антисоветских заговоров. Шульгина играет… сам Шульгин.
В фильме идет спор между белой идеей Шульгина и красной — старого большевика.
В ходе спора показываются эпизоды истории, и Шульгин под напором фактов истории постепенно сдается.
Но как! Например, признавая, что Ленин спас Россию, он вздыхает о потере Финляндии, Польши. На поверхности фильма — сдача белой идеи перед красной, а по сути — признание белогвардейцем Шульгиным заслуг большевиков перед белой идеей.
После II-й мировой войны Шульгин вернулся в СССР и стал проповедовать правоту большевиков, оставаясь приверженцем единой и неделимой России, православия и т. д. Он не изменил своим взглядам, изменили своим — наследники большевиков. Так как против основной, белой идеи фильма стали протестовать украинские интеллигенты, то на Украине фильм почти не шел, а в России тоже вскоре был снят с проката.
Одна моя знакомая посетила Шульгина в 1970 г. и спросила его:
— Вы все еще за монархию?
— Я за моно…
Один из деятелей партии кадетов Мейснер, вернувшись в СССР из эмиграции, описал в книге «Миражи и действительность» допрос энкаведистами заместителя Деникина, генерала Шиллинга. Генерал на вопрос: «А что же вы почувствовали, когда увидели нас на улицах Праги?» ответил:
— Увидел генералов и офицеров с золотыми погонами, солдат, по форме одетых, перекрестился и подумал — стоит Россия!
И Шульгин, и Шиллинг увидели то, что есть, — «стоит Россия», «единая и неделимая», с «золотыми погонами» офицеры, с солдатами, «по форме одетыми», и приняли это: для их «белой идеи» этого достаточно — исчезли анархия в армии, жидовское засилье, а гибель миллионов людей — пустяк.
(Мейснер с восторгом описывает счастье возвращения белых в Россию и замалчивает об обмане «возвращенцев» — ведь их почти всех посадили в лагеря.)
Дзюба и другие товарищи продолжали требовать доступа в зал суда. Милиционеры объясняли, что зал мал и весь заполнен.
Наконец объявили:
— Пять человек могут войти.
Стали спорить, кому войти. Долго искали Сверстюка.
Пошло четыре, пятого не пустили.
Лина Костенко стала записывать слова подсудимых, судьи, прокурора и адвокатов.
К ней подошли милиционеры и забрали блокнот.
Не долго думая, она бросила подсудимым букет цветов. Когда букет летел, все милиционеры и судейские в испуге пригнулись… бомба…
Пригрозили выгнать.
Остальные стояли у здания суда. Прошел слух, что придет «сам» А. Малышко, а может быть, и Гончар, тоже чиновный, либеральный писатель. Конечно, не пришли.
Украинский «патриотизм» Малышко был проявлен его женой, Забаштой.
О. Мартиненко получил 3 года, Русин — год, Кузнецова — 4 года строгого режима.
Стали известны подробности этого и других процессов. Оказывается, при чтении приговора суд был назван «открытым». Многие каялись, признавали вину и даже выдавали товарищей.
Я спросил у Дзюбы: почему так плохо держатся… Вспомнили о гораздо худшем поведении декабристов. По пальцам можно перечислить тех, кто держался мужественно. Остальные говорили друг о друге все, что угодно, выгораживая себя.
Дзюба сказал, что плохо держатся те, у кого под ногами нет твердой идейной почвы, чей протест был, главным образом, эмоциональным.
После суда мои контакты с украинскими патриотами углубились и расширились.
Прочел несколько самиздатских статей.
Появились первые украинские письма-протесты против незаконных арестов. Одно из них было подписано известным авиаконструктором О. Антоновым.
Я написал подобное письмо и решил собрать подписи среди русской и еврейской интеллигенции.
Показал двум ученым. Они одобрили, но посоветовали, чтоб первыми подписали академик Глушков и профессор Амосов («тогда легко собрать подписи менее известных ученых»). Пошел к Дзюбе и договорился, что вместе посетим Глушкова. Позвонили в Президиум Академии наук УССР, т. к. Глушков — вице-президент Академии, член ЦК КПУ и обычно после обеда не бывает в Институте.
Глушков появился через час. К сожалению, с Дзюбой мы разминулись, пришлось идти одному.
Глушков, увидев меня, сухо заявил, что занят:
— Вы по какому вопросу?
— Опять судят за убеждения. Я хотел бы, чтоб вы подписали письмо протеста.
— Хорошо, давайте прочту. Но у вас только пять минут на беседу.
Прочел.
— Да, вы правы: суд над Синявским и Даниэлем нанес удар по престижу страны. Но я говорил уже об этом в ЦК. Они со мной согласны. Нужно было судить за уголовщину.
— ??? — Как? При чем здесь уголовщина?
— Мне говорили, что они занимались валютными операциями. О каких киевских процессах вы пишете?
— Неделю назад был суд над украинскими патриотами.
— А, это те, что хулиганили в кинотеатре.
— Они не хулиганили.
