Посмеялись вместе — кто читает?! Я смеялся не очень весело…
Встретился с директором и врал даже убедительно. Директор заинтересовался; моя предыдущая работа частично совпадала с тематикой института.
Через день мне сообщили, что мест нет…
Пошел в издательство «Высшая школа», устраиваться редактором в отдел математической литературы. Одновременное знание украинского языка и математики — редкость, и потому такие «энциклопедисты» ценятся. Увы, повторилось прежнее.
Наконец, корректор из редакции «Наукова думка» сообщил, что им требуется редактор математической и технической литературы.
Опять — «придите завтра».
Пошел на прием к президенту Академии наук УССР академику Патону. Его не было. Зашел в партком Академии. Там прямо изложил причины увольнения. Завязался политический спор. Я им об угрозе ресталинизации, они мне о буржуазной пропаганде. Я, наконец, поставил вопрос об их обязанности устроить меня на работу, т. к. юридически не было права увольнять меня. Рассказал, как не принимают с записью «по сокращению штатов».
— Хорошо. У вас что-нибудь на примете есть?
— Есть.
— Что?
Я замялся.
— Но мы вам хотим помочь!
Сказал о «Науковой думке».
— Приходите завтра.
«Завтра» оказалось, что уже взяли человека на это место. Я проверил — еще не взяли.
Написал заявление в Объединенный комитет профсоюза Академии наук и высших школ.
Говорил со мной очень симпатичный товарищ:
— Зачем вы все изложили в заявлении? Нужно было иначе все объяснить.
— Но я уже пытался иначе. Все равно кому надо — узнают.
— Да, вы правы. Но что мы можем сделать? Я постараюсь подыскать вам работу, но обещать не могу — знаете, политика все же…
Пошел в ЦК профсоюзов. Там почти те же слова — о бессилии профсоюзов. Посоветовали покаяться.
Пришлось махнуть рукой на работу и становиться репетитором. В университете пообещали рекомендовать меня отстающим студентам, но ни одного «болвана» (так их у нас называют) я так и не нашел.
Знакомые порекомендовали школьницу, готовить в университет. Она пришла два раза, а потом исчезла. Оказалось, ее предупредили, что из-за встреч со мной ее не примут в университет. Она «и так еврейка», а связь с «неблагонадежным» — стопроцентная гарантия непоступления.
Я понял: мне остается одно — становиться оппозиционером-профессионалом. Это дает только тюрьму — не деньги, но это тоже работа, и по сути более нужная. И главное — не надо будет раздваиваться на строителя светлого будущего и оппозиционера мрачному настоящему и будущему, не надо лгать.
Единственное, что было трудно, — сидеть на шее у жены и уходить от науки. И не очень хотелось становиться профессиональным политиком. Политическая деятельность кажется мне суетой, борьбой с препятствиями, а не раскрытием своей индивидуальной сущности, не развитием своих сущностных сил. К тому же — компромиссы, столкновение с грязью политической жизни.
Но и уйти в сторону, заткнуть уши, не видеть, молчать, забыть — это тоже невозможно.
Напряженность политической борьбы нарастала.
5 сентября судебно-психиатрическая экспертиза Института им. Сербского под руководством проф. Д. Р. Лунца признала Горбаневскую невменяемой. Прокуратура прекратила возбужденное против нее дело и передала ее на попечение матери…
7 октября позвонил Якир и сообщил, что 9-го начнется суд над демонстрантами. Я обошел всех знакомых и собрал немного денег для москвичей. Лишь одна женщина отказалась вначале дать:
— Это для националистов? Не хочу.
Я отказался брать ее деньги и для москвичей.
Украинские патриоты собрали сколько смогли: многие уже были лишены работы.
Этот процесс хорошо описан в «Полдне» Натальи Горбаневской, и поэтому я ограничусь деталями, которых в «Полдне» нет, но которые мне кажутся важными для передачи атмосферы преследований инакомыслящих в СССР.
Утром мы натолкнулись на оперативный комсомольский отряд во главе с явным кагебистом, но «под интеллигента» — черная бородка, попытка говорить «культурно».
На наши вопросы он охотно отвечал. Он инженер, комсомольский работник Александров.
«Александров» пытался говорить с классовых позиций (о классовом чутье, необходимости труда и т. д.).
Его спросили:
— А почему же вы не работаете? Я вас видел во время всех московских процессов у здания суда.
Инженер насмешливо осклабился:
— Я тебя тоже видел у суда.
— Послушайте, за бороду вам платят особо, как за вредность?
На второй день суда Зинаида Михайловна Григоренко и другие друзья не пустили меня к зданию суда, так как случай с Алтуняном показал, что приезжим из других городов угрожают провокации (Алтуняна и П. Г. Григоренко пытались ввязать в драку с провокаторами).
Мы поговорили с Алтуняном о нем, о его друзьях.
Генрих — член партии, майор, радиотехник, преподавал в Военной академии в Харькове.
9 августа у него и у его девятерых друзей были произведены обыски в связи со встречами его с Григоренко и Якиром, с «разговорами» и самиздатом.
Я пообещал наладить постоянную связь с Харьковом — их мало, им трудно доставать самиздат. Так как большинство его друзей — марксисты, то встреча обещала быть для меня особенно интересной.
