Большие глаза Майера потеплели. Подтверждаются его мысли. Но еще один вопрос волновал Майера. Он знал, что год назад кроме Одоевского из сибирской ссылки на Кавказ привезли отбывать наказание в действующей армии еще пять декабристов. Почему снисхождение было оказано не всем?
На этот вопрос Одоевский ответил:
— Мы подавали неоднократно прошения...
— Но ведь и другие, наверное, подавали прошение, но получили отказ,— перебил его Майер.
— И мы тоже получали отказ. Может быть, я до сих пор находился бы там, если бы не хлопоты Александра Сергеевича Грибоедова.
— Грибоедова?!—поднял густые темные брови Майер.— Как же Александр Сергеевич осмелился хлопотать за вас?
— Видите ли, он мне приходится родственником, двоюродным братом. Его и моя матушка — сестры,— ответил Одоевский. Он рассказал, что еще весной 1828 года, десять лет назад, Грибоедов, находясь в зените дипломатической карьеры, по случаю удачного заключения между Россией и Персией Туркменчайского мирного договора на царской аудиенции ходатайствовал о смягчении участи декабристов и в первую очередь самого молодого из них, Одоевского. Но тогда император просьбу Грибоедова пропустил мимо ушей,— так писали в Сибирь родные Александра Ивановича. Однако Грибоедов не успокоился. Пользуясь успехами возглавляемой им дипломатической миссии в Персии, за два месяца до своей трагической гибели он отправил письмо главнокомандующему войсками на Кавказе генерал-фельдмаршалу Паскевичу, прося его заступиться за Одоевского.
— Его, видимо, бесполезно было просить — душителя свободной мысли, опору царя на Юге России!— опять удивленно поднял брови доктор.
— Да, это так. Но супруга графа приходилась двоюродной сестрой Грибоедову, следовательно, и мне. Генерал-фельдмаршал, будучи в Петербурге, упросил Николая заменить мне и еще пяти ссыльным забайкальскую каторгу на поселение в Иркутскую губернию. Это была большая победа. Каторга и поселение — несоизмеримые величины,— объяснил Одоевский.
После пятилетнего пребывания в Ишиме он получил известие от своего отца, что графиня Паскевич уговорила супруга сделать еще один шаг для облегчения судьбы своего двоюродного брата, томящегося в Сибири. Через своего друга, всесильного графа Бенкендорфа он исхлопотал у царя «высочайшую милость»: направить
Одоевского на Кавказ. И государь, находясь в приподнятом настроении по случаю рождения сына Михаила, небрежно начертал на прошении: «рядовым в Кавказский корпус».
— И вот год назад не только меня, но и Нарышкина, Назимова, Лихарева, Лорера и других товарищей под конвоем привезли в Ставрополь,— закончил Одоевский.
— Я слышал, Александр Иванович, в Ставрополе вы встретились с Лермонтовым. Что вас свело, если можно так выразиться,—спросил Майер, знавший, что с колючим, неуживчивым Лермонтовым сойтись с первой встречи трудно.
— О, знакомство с Михаилом Юрьевичем началось еще в Сибири!— воскликнул Одоевский, и голубые глаза его засветились мягким блеском.
— В Сибири?!.. Каким же образом!
— В журналах, которые нам присылали из Петербурга, изредка печатались его стихотворения. Читая Лермонтова, мы находили много общего с Байроном, Пушкиным и нашими поэтами-декабристами — борцами за свободу. Мария Николаевна Волконская по моей просьбе написала в Москву, и вскоре мы узнали, кто такой Лермонтов. А тут страшный удар — погиб Пушкин! Тяжело переживали мы это известие,— губы Одоевского дрогнули, голос оборвался.— Кто заменит великого Пушкина? Этот вопрос не давал всем нам покоя. Но вскоре из Петербурга пришла новая посылка, а в ней среди книг .скатанный в трубочку листок, а на нем бисерным почерком «Смерть поэта». Я прочел его и был ошеломлен силой негодования, с какой автор обрушился на убийц Пушкина... Вот кто заменит Пушкина!.. Как видите, судьбе было угодно свести нас на Кавказе, в ставропольской гостинице Найтаки...
Повеселев, Одоевский рассказал, как в штабе Линии определили его в Нижегородский драгунский полк, как Лермонтов предложил ему ехать вместе в этот полк,— он, оказывается, служил там. По дороге в Грузию они ночевали в поле, засыпая под вой шакалов и крики ночных птиц, дышали удивительными запахами кавказских трав, любовались горными вершинами, белыми, синеватыми, а перед закатом — всех оттенков, от пурпурного до фиолетового...
В окна смотрели сумерки, замерцали искорки звезд. Пятигорск засыпал, тишину изредка нарушали голоса прохожих и лай потревоженных собак. Майер зажег лампу. Одоевского отпустили из госпиталя до отбоя — время еще есть.
— А знаете, Николай Васильевич, здесь, на Кавказе, у меня была еще одна необыкновенная встреча.
— Расскажите, я жду с нетерпением,— отозвался Майер.
— Приехав в Грузию, я попросил Михаила Юрьевича свозить меня к князю Чавчавадзе, недавно вернувшемуся из тамбовской ссылки. Хотелось увидеть его,
