Лагерь вскоре затих. Сон сморил людей. Невдалеке; на поляне, паслись стреноженные кони. Егерь с ружьем на плече ходил вокруг палаток. Два других солдата сидели в секрете на берегу Подкумка. Сменялся караул. Ночь шла на убыль... На рассвете Епифан выполз из палатки и, взглянув на табун, увидел, как на вороного жеребца кошкой вскочил человек в лохматой шапке и, припав к гриве, рванул во весь карьер.
— Эй, часовые! Язви их душу! Абрек украл Ворон-ка!—закричал денщик.
Часовой то ли спал, притулившись спиной к телеге, то ли просто не видел, как горец подкрался к табуну; услыша крик, с перепугу выстрелил вверх. Егери в секрете, видимо, тоже дремали, понадеялись на то, что уже рассвело; в такое время горцы не осмелятся приблизиться к лагерю. Услышав выстрел, они ошалело вскочили на ноги и, увидев переплывающего через Подкумок человека на вороном коне, дали залп, но не попали. Командирский конь вынес похитителя на правый берег и умчал его к возвышающемуся в полуверсте плато, на
35
северном склоне которого темнела землянка — только сейчас ее и заметили (часовые увидели, как абрек соскочил с коня у этой землянки).
Лагерь превратился в растревоженный улей. Пять смельчаков, в числе их и Елисей, схватив ружья и вскочив на коней, помчались догонять похитителя. Подняв снопы брызг, переправились через Подкумок, галопом понеслись к землянке.
— Бесполезно! Абрек не станет дожидаться, чтобы его схватили,— тяжело вздохнул Чайковский.
Спустя полчаса казаки вернулись. Но не с пустыми руками. Елисей крепко держал перед собой оборванную, в страхе озирающуюся девочку лет десяти.
— Вот нашли в землянке. Должно быть, абрекова дочь,— сказал он, опуская пленницу на землю. И как только ноги ее коснулись поляны, она кинулась бежать к Подкумку.
Елисей, спрыгнув с коня, бросился за ней. Догнал ее, поднял на руки и понес, но девочка билась, старалась вырваться, царапалась и кусалась. Епифан бросил брату шинель, сказал:
— Запеленай ее, иначе она тебя издерет в клочья.
Елисей укутал горянку в шинель, оставив на поверхности только голову, обмотал вожжами и, как куклу, положил на землю.
— Зачем ты приволок звереныша?—с сердитым укором спросил Епифан.
— Жалко стало. Без отца с голодухи подохнет. И все ж таки заложница-аманатка. Отец, может быть, вернет Воронка за нее,— ответил младший Серебряков.
— Вернет — разевай рот пошире! За такого коня абрек готов десять своих детенышей отдать!—ворчал старший брат.
Егери обступили связанную горянку. Из огромных, черных глаз градом катились слезы. Густые черные брови сдвинуты. Тонкие ноздри прямого, точеного носика раздувались, губы вдрагивали — девочка вот-вот должна разреветься. Но даже такое, искаженное горем лицо юной пленницы поразило русских солдат редкостной красотой.
— Хлопцы, а ведь из нее получится гарная дивчина!— сказал один.
— У Елисея губа не дура, знал кого прихватить!— отозвался другой.
— После срока царевой службы собирается жениться на кабардинке али черкешенке. Через семь-восемь лет невеста будет готова,— хохотнул третий.
Ординарец с гневом глянул на зубоскалов.
— Ежели еще слово услышу — берегитесь!—угро-жающе сказал он...
Первая же ночь для егерского батальона стала серьезным предостережением: без надежной охраны здесь
ничего оставлять нельзя — ни ночью, ни днем. Об этом Чайковский объявил батальону на построении. Он приказал разрушить на северном склоне землянку — аб-речье логово, из которого, вероятно, удобно наблюдать за лагерем.
— А то, что девочку Серебряков привез, считаю, поступил правильно, по-человечески. Детей, хоть бы и абрека, на произвол судьбы бросать грешно. Но уж коль ты, братец,— Петр Семенович повернулся к ординарцу,— привез ее, то и корми, ухаживай, не оставляй без присмотру. Иначе она убежит в лес, а там волки, или в Подкумок прыгнет — утонет. Пообвыкнет у тебя чуть-чуть, отправим ее в Георгиевск. Зажиточные казаки охотно берут таких в свои семьи на воспитание...
Завтракали молча. Неприятное происшествие будоражило душу. Епифан горестно кивал головой: «Надо же, из-под носа увели Воронка. Какого коня проворонили!» Елисей, посадив девочку, пытался накормить ее кашей, подносил ко рту ложку, но пленница вертела головой, отплевывалась.
— Да перестань ты ее силой! Голод — не тетка, подожмет, сама попросит и за милую душу съест,— наставлял старший брат.
Мертвой куклой полдня лежала на спине девочка в дальнем углу палатки, только лихорадочный блеск глаз, неподвижно уставленных вверх, и мигание длинных ресниц свидетельствовали о том, что она жива и в голове ее идет какая-то напряженная работа.
К обеду она зашевелилась, ловко уперлась черными, потрескавшимися пятками о землю, перевернулась на бок и жалобно, просяще сказала что-то на своем языке.
— Братуха, она наверняка на двор просится,— высказал предположение Епифан.—Ты ее отведи да покарауль.
Елисей исполнил совет брата и, на удивление, привел девочку в палатку присмиревшую, подал ей чашку с кашей, и она, скрестив ноги на полу, охотно стала есть, уже без опаски посматривая на кормильца.
