«В царствование Всероссийского Императора Николая I стоял здесь лагерем с 8 по И июля 1829 года Командующий Кавказской линии Генерал Емануель, при нем находились его сын Георгий 14 лет, посланные Российским правительством академики: Купфер, Ленц, Ме-нетрие и Мейер, а также чиновник Горного Корпуса Ван-сович, Минеральных Вод Архитектор Иос. Бернардацци. Оставив лагерь, расположенный на 8000 футах (т. е. 1143 саженях) выше морской поверхности, восходили 10-го числа на Эльбрус до 15700 футов (2243 сажени), вершины же оного 16300 футов (2329 саженей) достиг только кабардинец Хилар.
Пусть сей скромный камень передает потомству имена тех, кои впервые проложили путь к достижению поныне почитавшегося недоступным Эльбруса. Отлита в Луганском заводе в 1829 году».
Одну плиту предполагалось установить на месте расположения лагеря экспедиции в урочище Ирахик-сырт, другую, как копию, хранить в штабе Кавказской линии напоказ высокопоставленным военным и гражданским чинам, прибывшим по служебной надобности в Ставрополь... Но в связи с тем, что на левом фланге Линии развернулись сражения с горскими мюридами, плиту доставить к подножию Эльбруса не смогли, ее довезли только до Горячих Вод и установили пока на время около грота Дианы. Плита простояла здесь 80 лет... А копия плиты куда-то исчезла...
ПРОЩАНИЕ С ГОРЯЧИМИ ВОДАМИ
В теплый сентябрьский день 1829 1;ода водяное общество имело возможность наблюдать прогуливающегося по бульвару невысокого, средних лет господина в щегольском сюртуке, высокой шляпе, с тростью в руках. У незнакомца были большие ясные глаза, каштановые вьющиеся волосы, выбивающиеся из-под шляпы, аккуратно подстриженные бакенбарды во всю щеку.
— Батюшки-светы, да это же Пушкин!—воскликнула одна дама, шедшая под руку с супругом.—Николя... Николя, посмотри, Пушкин, Пушкин идет!—тормошила она за рукав спутника.
Длинный как жердь супруг в форме служителя горного ведомства остановился, вынул пенсне, нацепил его на длинный нос и равнодушно подтвердил:
— Да, нет сомнения, господин Пушкин.— Спрятав пенсне, он добавил:—Поговаривали, что он инкогнито уехал на турецкий фронт и теперь, вероятно, возвра-
щается в Россию. А зачем он здесь, на Водах, один бог знает.
— Лицо хмурое, бледное. Может быть, ранен, контужен?— делала предположения дама...
Пушкин действительно возвращался с полей сражений под Арзрумом и Карсом, куда он уехал самовольно. Поэт хотел своими глазами увидеть героизм защитников отечества на далеком юге. Там же можно повидаться и с братом Львом, товарищами по лицею.
На обратном пути, уже в Георгиевске, Александр Сергеевич решил заехать на Горячие Воды. И вот теперь, оглядывая курортный поселок, он нашел в нем большие перемены. В первый приезд ванны находились в убогих лачужках, а ныне — в каменных зданиях. Источники взяты в трубы, спрятаны в землю, воду берут из колодцев, обложенных камнем, и павильонов с водопроводами. Выстроено великолепное здание ресторации, двухэтажные дома для больных и раненых офицеров, госпитали для солдат. Да и сам поселок вырос, выглядел уютным и чистеньким. Вот бульвар, обсаженный липками. На месте прежнего болота — усаженный цветами сквер. Площади с Татарским базаром Александр Сергеевич не нашел — там стояли дома...
Благоустроенность опечалила гостя. Пушкину было жаль прежнего, дикого состояния, крутых каменных тропинок, неогороженных обрывов и пропастей, хилых кустарников — по-настоящему живой, естественной природы.
...Пушкин хмурил брови. Горький осадок остался на душе от путешествия в Арзрум. В начале все было прекрасно. Встреча друзей была радостной. Остановился в походной палатке Николая Раевского, ставшего теперь генералом. Друзья крепко обнялись, расспросам и воспоминаниям не было конца.
Вскоре прибежал Левушка, все такой же неунывающий, веселый, припал к груди брата, горячо расцеловал его, по-детски похвастался: «Теперь я прапорщик, адъютант у Николая Николаевича!»
Александр Сергеевич заметил перемены во внешнем виде брата: белые, как лен, кудрявые волосы взлохмачены. Белое лицо под жгучим южным солнцем облупилось, покрылось красными пятнами. Серые глаза потускнели. Обмундирование измято, сапоги припорошены рыжей пылью.
Пришли лицейские друзья Вольховский, Пущин, разжалованные в рядовые декабристы Александр Бестужев, Валериан Голицын, Захар Чернышев, Бутырцев...
Подали на походные столы шашлык. Хлопнули пробки шампанского, вино зашипело в бокалах. Выпили за счастливую встречу, за победу над турками. Вдруг лица друзей помрачнели: «А у нас горе. Трагически погиб Александр Грибоедов»,— дрогнувшим голосом сказал Раевский.
При упоминании о Грибоедове Пушкин вздрогнул и тихо сказал:
— Господа, я расскажу вам о своей последней встрече с ним. Это было по дороге сюда, близ крепости Гер-геры. Два вол_а, впряженные в арбу, поднимались на крутую гору. Несколько грузин сопровождали арбу, на которой лежало что-то закрытое мешковиной. «Откуда вы?»—спросил я.—«Из Тегерана».—«Что везете?»—
