Я сажу ее в такси, ограничившись равнодушным «пока», а потом направляюсь к своей машине, чтобы, наконец, отправиться на выручку подруге. Не знаю, что стряслось у Сони, но просто так она не стала бы меня вырывать посреди ночи. Возможно, Зоя опять сорвалась, а может быть, Мармеладова сама нарвалась на неприятности… Я гоню с явным преувеличением скорости, только вот некому остановить меня, а почти пустые улицы располагают к этому, и подогревают мое желание как можно быстрее добраться до пункта назначения.
Под неоновой ядовито-фиолетовой вывеской тусуется группа парней, они громко смеются и парят вейпы. Одеты и ведут себя как хипстеры. Бар располагается в подвале; пока спускаюсь по лестнице, обращаю внимание на множественные постеры различных музыкальных проектов, которые организует заведение – место вполне в стиле Мармеладовой с культурной программой и вкусными коктейлями, а также фриками во множественном числе. Прохожу мимо громилы-охранника и отдаю пятихатку за вход – администратор рассказывает мне что-то про выступление группы, но я пропускаю ее слова мимо ушей, захожу в сумрачное помещение с минималистичным оформлением и камерной атмосферой и оглядываюсь в поисках Сони. Что-то происходит на сцене – люди за столиками с интересом смотрят в ее сторону, но мое внимание сосредоточено на напряженной фигуре, замершей в дальнем углу под неярким светом лампы.
Девушка напряжена и чем-то заинтересована – она не сразу замечает меня и вздрагивает, когда я ее окликаю.
– Пришел! – радостно хватает меня за руку Соня. Я внимательно оглядываю ее и с облегчением понимаю, что все в порядке – только вот тогда не ясно, что заставило девушку меня вызвать, и вряд ли дело в ее сестре – Мармеладова не стала бы приводить Зою в такое место. – Творится беспредел, от слова анархия, и если ты не сможешь это исправить – быть беде! Полный бздец, Северский! Я даже не могу четко оформить мысль – сплошная некультурщина наружу лезет, которая не проходит никакой цензуры!
– Давай по существу, Мармеладова – ты оторвала меня от приятного времяпровождения, если хочешь знать.
– Не хочу, Северский, не раскаиваюсь и не чувствую никакого стыда за это! Потому что вон там, – она кивает головой за мою спину на один из ближайших столиков к сцене, – знакомое лицо, не находишь?
Я смотрю в указанную сторону и удивленно поднимаю бровь, понимая, кого имеет в виду Мармеладова. За столиком сидит ни кто иной, как Татарский – с побитой физиономией, в понятой одежде, но вполне себе живой и с бокалом чего-то темного в руке. Сукин сын, быстро оклемался.
– Надо же… Он что, опять к тебе приставал? – сжимаю я челюсти от злости.
– К черту, мать его, Татарского, Север! – неожиданно резко и возбужденно произносит девушка и хватает меня за руку. – Гораздо больше меня волнует, а точнее приводит в жутчайшую панику и разрывает мозг тот факт, что он пришел сюда с
Я поворачиваю голову и замираю. Почти не верю в происходящее и даже делаю шаг в сторону сцены. Смотрю, как загипнотизированный, и пытаюсь осознать реальность того, что там происходит. Точнее, всем моим внимание тут же овладевает одна до боли знакомая особа с бледной кожей, смольными волосами и самыми волшебными руками на свете. Она кажется почти фантомом в приглушенном свете синих и белых ламп, но все же до боли реальна. Как правильно выразилась Мармеладова – разрыв шаблона происходит на полную катушку.
Зина Шелест больше не похожа на интровертную, малообщительную и глубоко зарытую в себе девушку, которой, как я успел понять, она является. Нетрудно было додумать, исходя из ее поведения, что девушка не особо любит находиться в обществе, а разговорам предпочитает проводить время за роялем в мрачном зале театра. Но сегодня она как будто вышла из роли, оставив от себя прежней только оболочку – привычную тонкую фигуру, облаченную во все черное – видимо, излюбленный цвет, потому что других оттенков я за ней не наблюдал. Она сидит за старым пианино и непривычно изломана болезненной энергией, которая на корню убила ее внутреннюю непоколебимость и предельную самодостаточность. Ее длинные волосы растрепаны, глаза горят, на щеках румянец, а руки двигаются непривычно резкими и размашистыми скачками. Она играет что-то в тон вокалисту и барабанщику, что-то веселое, с нотками джаза, но совершенно контрастное стилю Зины Шелест.
– Какого черта? – невольно задаю я вопрос, не отрывая взгляда от покачивающейся в такт музыке девушки. И только потом до меня доходит смысл сказанных ранее подругой слов. – Ты сказала, что они пришли вместе? – хрипло переспрашиваю я и снова смотрю на Татарского.
