– Отпусти меня, Вася, всё кончено!
– Не могу, я не могу без тебя!
– Раз один раз смог, то и теперь получится, – я спускаюсь еще ниже, и пытаюсь сдержать слезы в ответ на капли стекающие по щекам моего бывшего парня. – И я смогу!
– Зина! – кричит он мне в след, но я уже сбегаю вниз, разбрасывая редкие соленые капли по бетонным ступенькам. Дальше, как можно дальше от этого места, от этого человека, разбередившего еще незажившую рану. Он не догоняет меня, и я рада этому, потому что больше не хочу его видеть, слышать грустный прерывающийся голос и чувствовать неприятный запах, который хочется смыть, оттереть жесткой мочалкой и покрыть чем угодно, лишь бы забыть. Прохладный ветер приятно охлаждает разгоряченное лицо и высушивает слезы. И только мысли невозможно выкинуть, они жужжат, как пчелы и от них не спрятаться никуда, даже в купол, потому что это их дом. И если ранее я хотела убежать от этого шумного города в тишину, то теперь мне необходимо отвлечь себя, дать мнимую передышку телу, изнывающему от слишком сильных эмоций.
Я бреду куда-то, сворачиваю в незнакомые улочки, замираю перед яркими вывесками и ищу покоя.
Спустя время захожу в старое здание, советских времен, требующее либо капитального ремонта, либо сноса. Это маленький невзрачный кинотеатр с одним-единственным залом и старыми фильмами, которые привлекают минимум людей. Место похоже на театр, в котором я работаю – такое же невостребованное, но всё еще старающееся выжить. Тучная женщина-кассирша, напоминающая мопса, с ужасным макияжем и облупившимся красным лаком на неухоженных ногтях, получает от меня деньги и молча протягивает билет, а затем со скучающим видом снова принимается за чтение глянцевого журнала, щелкая семечки и выбрасывая шелуху в целлофановый пакетик. Я прохожу в маленький зал и иду на предпоследний ряд – едва ли важно, какое место написано в билете. В зале кроме меня есть еще пара людей – видимо любители черно-белых фильмов и пустых залов.
Картинки на экране сливаются в неясную рябь, и даже спустя полчаса я бы вряд ли вспомнила хоть одно событие из просмотренных ранее кадров или назвала имена персонажей. Я смотрю на экран и не вижу, слушаю реплики актеров и не слышу, но делаю все возможное, чтобы эти процессы заменили рой мыслей в голове. Видимо, у меня получается отключиться от всего, погрузившись в замершую пустоту, потому что когда на соседнее кресло опускается человек, я вздрагиваю и растерянно оглядываюсь. После неотрывного смотрения на яркий экран глаза не сразу прореживают темноту и выхватывают темный силуэт в капюшоне.
– Это чертовски больно… знаешь, когда всем плевать? – и нет никого кроме меня, к кому может обращаться этот хриплый мужской голос. – Они думают, что могут сделать мне больно, уткнув лицом в грязь, искупав в крови, – он хрипло смеется, а потом прокашливается. – Только вот… внутри болит сильнее, понимаешь? Мои ребра ломаются, а я думаю о сердце, которое ноет; сплевывая кровь изо рта, я мечтаю отхаркаться воспоминаниями о тех, кому все равно, – он подносит к губам бутылку с водой и делает несколько глотков, замолкает на долгие две минуты, за которые я успеваю подумать, что парень ушел в свои мысли и больше не обратиться ко мне с болезненной исповедью слов. – Она даже не позвонила, – вдруг горько восклицает он, – Сука, не позвонила, а ведь знает, помнит, что за день, – он поворачивает ко мне голову, и я невольно отодвигаюсь, наткнувшись на страшно избитое лицо и безумные глаза. – День, когда родился жалкий ублюдок, на которого всем плевать! – он неожиданно обдает меня ароматом клубники. – Лучше б убили меня, сволочи, – я порываюсь встать, но меня удерживает на месте рука, опустившаяся на плечо. – Постой, – просит неожиданно жалостливо и сжимает ладонь, – посиди со мной немного. Я… совсем один. И мне так больно! Невыносимо, – признается неожиданно и откидывается спиной на сиденье, закрывая заплывшие глаза. Его губы разбиты, под носом засохла кровь, и я даже боюсь представить, что творится с телом, закрытым тканью одежды.
– Вам нужно в больницу, – негромко говорю я. Не знаю, что держит меня на месте – жалость или желание спрятаться от собственной боли, но я остаюсь и обеспокоенно слежу за тем, как подрагивает от смеха грудь незнакомца. Он снова хрипло кашляет.
– Могила меня вылечит, – смотрит на меня и добавляет с кривой усмешкой. – Забей, крошка, я же гребанная собака, и на мне все заживает также быстро! А если и нет, то я даже рад буду сдохнуть! – он внезапно широко улыбается, морщась при этом от боли. – А я Сережа, – внезапно протягивает мне руку.
Я не спешу давать ладошку в ответном жесте, но парень сам схватывает ее и пожимает, а потом подносит к губам и быстро целует, оставляя каплю крови.
– Зина, – все же отвечаю я, изнывая от желания спрятать свои руки как можно дальше. Я не люблю чужих прикосновений, мне становится неприятно, когда кто-то отдаленно знакомый трогает меня, даже в дружеском порыве, меня коробят случайные касания, но особенно я не люблю прикосновений к своим рукам.
